Ася, бывало, засидится за столом и пишет записку: «Маруся, я переводил до шести часов, разбуди в час». Утром чуть синё – Андрюшка пищит: «Мама, давай одеваться!» Маринку ночью покормила, та ещё спит, но уже потянулась, вот-вот заорёт. Маруся уже затопила печку, по-бабьи, газетой – Асик не настрогает лучины. Надо идти по молоко на рынок на Зацепу. Будит Асика. Лежит пластом. Ставит ему под ухо будильник – тот звенит, Ася в раздражении швыряет его в Марусю. Маруся уворачивается, будильник попадает в стену. «А если бы ты мне в голову попал?»
Никогда не вступает в перепалку, не кричит: «Ася, где горшок?» Горшка нет – оказывается, Андрей спрятал в шкаф, есть у него такой приём. Ещё у него ноготок на ноге, на большом пальце, отщепился сбоку, цепляется, когда носок надевать. Андрей шатает его. Рассматривает. Переживает. Маруся: «Давай отрежем». Ревёт, ногу вырывает: «Он зе ну-у-у-узын…» Асик спит, натянув одеяло на голову. «Ася, дров принеси хотя бы!» – «Что значит хотя бы?» – «Значит, дров принеси!»
«Хотя бы» – самый большой укол, на который способна Маруся, но она и о нём уже пожалела. Одевает Андрюшу, натягивает шапку, у того заворачивается ухо, вечная история, и он рычит и хныкает. Маруся ушко пальцем подтыкает, поражается, какое оно мягкое, и… легче становится. Укатывает младшую, одевается сама – и на морозец. В правой руке свёрток с Маринкой, на локте бидон. Андрюшка тащится за руку.
«Господи, забыла ему дырку в пальто зашить». Вера Николавна обшивала всё семейство и сшила Асику пальто из драпа на шерстяном ватине. Маруся полезла в карман – он рядом с дыркой, и его бы использовать… Понять, сколько работы… А там письмо от дамы. Красив был, они и вешались.
А бывало, одна на рынок ходила, а Асик с детьми сидел. Однажды перед Марусей шла дамочка с сумкой, за ней паренёк в картузе в сумочку было полез, а Маруся предупредила, мол, к вам лезут. Парень потом долго ходил за бабушкой вдоль крашеных деревянных рядов и сипло повторял: «Гражданка в синей шапке сказала, что я лезу. Гражданка в синей шапке сказала, что я лезу».
У Маруси характер. Кровельное железо Ивана Иваныча и мягкость Веры Николаевны. Мягкость в любви к людям, а железо – в защите этой любви. У Ивана Ивановича железо тоже для бронировки стояло, а у Маруси ещё и резалось, хотя мать она была прекрасная. А резалось как? Не склочностью и попыткой обидеть, а упрёками в том, что Асик не вписывается в режим, который она с инженерной вишняковской строгостью выдерживала. И что «ребёнку всё вовремя нужно – и есть, и спать». И что он «шляется» вместо того, чтобы помогать. И всё одинаковыми словами. И именно это «шляется» в двадцатый пятый раз и с той же интонацией – не просящей, а даже и твёрденькой. И честность этой интонации, и правильность доводов…
Маруся, ты хорошая, но упрямая. Почему ты такая упрямая? Почему у тебя появляется такое некрасивое твёрдое выражение подбородка и рта, который, как чертой, прочерчен. Губ будто нет. Где губы? Нежные… Тихие. Где они, и как они умудряются так подбираться! И это бесконечное, что я «шляюсь». И это «наплевать»… Я же хочу помочь, но не успеваю, не успеваю. Ты всё торопишь, упреждаешь! А я только собрался назавтра дело это сделать. А теперь – как отрезало. Всё будто из-под палки.
И снова упрёки, и Ася вспыливает. Маруся, поджав рот почти презрительно, отвечает что-то резкое и честное: «Какая есть!» И каждая ссора отжирает от любви. Первая – как ошибка, кошмар. Оба как оглушённые несколько дней ходят. Потом мир. Вернулись друг к другу, а всё равно потеря. Убито что-то. А потом снова упрёки, что дров не принёс с запасом, а у неё молока мало. А он возьми да укуси: «Змеиное молоко», – с изворотом в духе времени. А Марусю до тошноты доводит это слово – змей она и так не любит. Хотя Аннушка и рассказывает, что ужи пьют из подойника… Но то – ужи, они хорошие… А если представить гадюку… Бррр…
Кто-то пытался вылезти с объяснением, что Маруся «завидует» таланту мужа, что «у самой-то не получается», вот и «вымещает». Маруся хоть и фыркнула: «Тоже психолог», – а от дикости такого объяснения аж замутило. Сама по скромности, по скрытности и стеснительности никогда не показывала Асику стихов. Берегла от обязанности что-то говорить, хвалить, когда хвалить не за что. Его же стихи боготворила, переписывала. И «вымещала» не на муже, а на дневниках, писала, что сама с усам и «нянькой чужому таланту» быть не хочет. А была, и ещё какой – и ухаживала, и когда приступы холецистита – редькиным соком отпаивала.
Асик не по струнке ходил, да и в стихах жилу почуял, и жила слушаться стала, крепнуть под пером. Но пока наощупь, и чем лучше нащупывается, тем трудней выудить… И только работа, работа. Никаких вдохновений! И только ночью, когда всё стихнет. И останется тончайшее состояние, которое можно одной фразой сорвать. Самое досадное – эта собственная уязвимость, вроде отец, глава семьи, детей любит, старается, пытается заработать… А получается, ещё и носитель этой унизительной зыбкости… «Да как она не понимает-то?!»
