В Дагестан уезжал переводить поэтов – она ещё и в письмах умудрялась нудить про режим и порядок. И что сил всё меньше, дети растут и вечное безденежье. И уже начинала от бессилья: «Ну, уходи тогда! Что это за отец такой?!» И всё чаще упрямо сжимались губы: «Или – или?» Вот в этом «или – или» и корень беды. Он никуда не собирался уходить.
Жена – она как сестра, домашняя, будничная. Настолько уже родственница, что с любовным к ней чуть ли не грешно уж… До неловкости… Глупо, конечно… Но зато перед всеми красивыми женщинами виноват будто. И если вдруг появляется яркая страстная, ещё и дама – тут всё по-настоящему, по-взрослому, а не этот детский сад.
Но не тот случай. У Асика была сильнейшая любовь в юности, да и не юнец – на первую юбку кинуться… Нет, и дети чудные, любимые, и Андрюшка со своим заворачивающимся ухом… Или когда просится «на ру́ки, на ру́ки» или «на плечики», и папа берёт, а он всё направляет по комнате, за уши рулит, как поводьями, да так сильно. И чтобы подошёл то к шкафу, то к полке – ухватить что-то бьющееся. Или когда наклоняешься к сидящему, то обхватывает тебя за шею – обязательно исподнизу ручкой. Надо же так… Ручка прохладная… Или носишь по комнате, а он засовывает ручонку то в рукав твой засученный, то за воротник, в низ шеи. И там всё шевелит, что-то теребит, ищет… А сам смотрит вокруг, чтобы нашкодить. А когда укладываешь спать, рассказываешь про собаку, про киску, тот было закроет глаза, но едва пытаешься встать, разъяться с кроватью, чтоб не скрипнула, тут же громко и трезво: «не уходи», «рассказывай»… Как Маруся говорит: «Ни в одном глазу».
А в голове своя жизнь, ищется строчка, и именно в этот момент, когда о ней осторожненько, вскользячку думаешь, сильнее манит и тут возьмёт и народится, и вскакиваешь: «Ручка, ручка где?» и пишешь на бумаге прямо на полу. А Андрюшка спрашивает: «Это киска?»
А с утра: «Перкрати шляться». Именно «перкрати» и всегда именно так. Зашёл как-то их друг Лев. Лёвушка… Андрюшка перед этим кидался камнями с мальчишками, и ему в губу угодили – распухла. Асик с зубами лежит. Маруся на хозяйстве. И какая-то странная тишина, как после обстрела. Лев пишет в дневнике, что зашёл, видимо, после какой-то ссоры и что на Щипке «тяжелейшая семейная обстановка».
Летом жили на хуторе Горчаковых в Тучкове, куда Асик приезжал лишь время от времени, потому что работал. Дети выбегали, кричали, бросались на шею. Обритые из-за повсеместной вшивоты…
Асе опять уезжать на работу, а Маруся со своими упрёками и вечным «или – или». И вспомнишь Кинешму – аж сердце разрывается! Неужели это с нами было, неужели так счастливо?! Боже, куда всё девалось? Недели, полные жизни, душевных красок, а сейчас словно тюбики от них. А сколько было надежды, нежности, и один переезд через Волгу чего стоит… Но не вернуться – ушёл лёд. Но всё равно – неужели же зря всё? И как окорок ополовинили? И как плавать учился? И Манина приписка в письме Аси матери:
Не уследила. Было литературное одно семейство, и там некая Тоня, довольно красивая, правда, особа с несколько длинной верхней губой. Яркая, с толком одевалась. Наряды всё шила себе, шляпки. Высокая, подкрашенная, на каблуках – не чета Марусе. Маруся не красилась не только потому, что «и так хороша была», а будто запрет стоял на «дамство», словно внешние его признаки тащили за собой недопустимое, спекулянтское. Мол, мне, слабенькой, можно и картишку передёрнуть, даму…
«Всё-таки Маруся – она не дама… Не да-ма. А это важно в женщине – быть дамой… Как сказал Сёма: „Когда женщина – сестра и товарищ, это погибель…“ А она и не борется за меня – наоборот, подталкивает, будто помогает… иди, уходи, назад только не возьму».
У Тони был муж, который тем временем ухлёстывал за женой Аркадия, Асикова приятеля и поэта. А Тоня обхаживала Асика. Он водил в ресторан с компанией, где они переписывались записками, сидя пока ещё порознь: «Что хотите на сладкое?» – «Трубочку с кремом». – «Вы сами, как трубочка с кремом…» – «Ах…» Потом Асик болел, и Тоня ему писала письма и названивала на Щипок. Соседи бегали, звали, Маруся видела, понимала и только крепче поджимала рот. А Тоня всё на «вы» и зазывала, и писала: «Вы совсем меня забыли», и Асик к ней ездил. И в конце концов перетянула Асика, хотя он уже и так на живом подвесе ходил, как плот подтопленный.
