А Маруся – оскорблённая, не прощающая и не понимающая, что сама и толкала нажимом, не давая ни зазору, ни воздуха… Не бросалась с простёртыми руками, не умоляла, только сильнее укрепляясь в своём непрощении и в том, что так нельзя, что «уходи»… И тут упредить умудрилась: сама чемодан собрала. Он не ушёл, а потом выждал и сам сказал: «Ухожу», а она не выдержала: «Что ж, ты меня одну оставляешь?» А он ввернул безобразно: «Ну, положим, не одну, а с детьми». И уехал на Курский – Тоня ждала в Тарусе. Маруся оцепенела, а потом, оставив с детьми соседскую домработницу, бросилась на улицу. Бежала за трамваем, потом вернулась на остановку, ждала, дождалась, доехала, избегала весь вокзал. Вернулась на Щипок. Это было год спустя, после смерти Николая Матвеевича, в 1937 году.
А в 73-м писала:
Асик ушёл, но не забывал, приезжал, дарил подарки. Дети не голодали. Маруся старалась, даже морковный сок делала, на тёрке тёрла, потом отжимала рукой, и отжимки с отпечатками пальцев слепком лежали в миске. Асик брал на колени Маринку, та плакала.
Мытарства какие-то шли: то детей в Юрьевец к бабушке Вере, а Маруся работает, то опять в Москву. Пыталась нанять няньку, она вшивая была. Детей обрили, как в то лето на хуторе.
Летом 41-го уехали на поезде в Кинешму. Остановились у Петровых, тёти Шуры и дяди Коли. Ждали оказии уехать в Юрьевец. Маруся не хотела сидеть у Петровых «на голове», да и лучше было в деревне – дядя Коля договорился и поселил к знакомым в село Семёновское. Отвёз на лошади. Там гречишное поле, гудком гудящее пчёлами. В огороде чеснок, и Маруся устраивала соревнование, кто быстрей съест. Дядя Коля патоку привозил – тоже ели. И наконец погрузились на баржу с пустыми пивными бочками, баржа шла в Юрьевец – там пивзавод. Приехали в Юрьевец в одну комнатку, забронированную за бабушкой (как за пенсионеркой). Там жили до августа 1943 года.
Отец ушёл на фронт. Поначалу его не брали. Он должен был призваться ещё в 1928-м из Кинешмы, но оказался негодным по здоровью. Перед войной ходил на военную подготовку, готовили пулемётчика. Пошёл в ополчение летом 1941 года. Проходил подготовку. В парке культуры ещё и стихи читал – было выступление поэтов. Проводил Марусю с детьми в Юрьевец. У него на руках мать, и он просил отсрочку – отвезти в Чистополь. Билет оказался именно на 16 октября – день смятения в Москве, когда единственный раз не работало метро, жгли архивы в учреждениях и толпами уезжали.
В Чистополь эвакуировали писателей, и там уже была семья новой жены, Тони. Отвезя мать, Арсений добивался направления в действующую армию. С ополчением уже не получалось: не мог выехать из Чистополя, без пропуска не продавали билет. Писал в президиум Союза писателей, в Военную комиссию, чтоб вызвали из Москвы и направили во фронтовую печать. Началась тягучка – скорей всего, не до Аси было, готовились Москву защищать.
В Чистополе подселили в квартирёшку с неполными перегородками. Жили там Тоня с дочерью Лялькой и мать Арсения. Сам Арсений был занят на трудовых работах – на разгрузке дров с баржи для Союза писателей. Дрова возили на тачках, видимо, швырок. («Каторжную тачку, матерясь, вожу».) 23 декабря дали наконец пропуск и назначение, пошёл в Казань с обозом пешком. Морозцы под сороковник. По вызову из Политуправления Красной Армии с этим обозом выехали писатели: М. Зенкевич, А. Глебов, П. Шубин, М. Пасынок, В. Багрицкий, О. Колычев, С. Швецов.
Михаил Зенкевич позже подарил книгу и подписал: «В память о нашем зимнем походе» – из Чистополя в Казань. Прежде весь цеховой, акмеист и адамист, певший махайродусов (саблезубых тигров) и динотериев, писал в 42-м уже совсем другие стихи (примечание 1).
Почтовая карточка.
