Маруся устроилась при школе. С бабёнкой одной объединились и ещё по открытой воде ездили для школы по дрова на ту сторону. На гребях, на деревянной лодке. Уже шуга идёт. Брызги мёрзнут – поскользнулась, ушибла коленку. Небо низкое, сизое, всё как в сумраке, только белая полоска снега по берегу. Дрова, швырок, в лодке. Обратно гружёными переезжать – ветрище, вал на Волге. Пальто в ледяной корке, как в воске.
Привезли! Даже справку дали, что
Ещё ходили на деревообрабатывающий завод – таскали обрезки в мешках.
Дома постоянные холодрыга и недотоп. Но зато, когда затопит Маруся, – уже от этого запашка, от первого треска – кажется, тепло пошло. Поддувало сначала наполовину откроет, потом поменьше. Когда мелкие дрова – чаще подкидывать. Откроет печку подбросить – пламя подуспокоится, захлопнет – словно взовьётся печка, набросится тяга – да так рьяно, весело, с таким ветровым гулом и треском. Запрёшь – бесится, с открытой дверцей – тихо сидит.
Печку протопят, закроют – ждут, когда тепло в кирпич пойдёт, в лежанку. Когда угли потухнут, перестанут красно подрагивать, разгребут по стенкам, поставят туда большой заварочный чайник – фарфоровый с синей виноградной кистью. В чайнике шиповник. Маринка смотрит – он как в пещере стоит, уголья тлеют, стены красно светятся. И жар драгоценный в лицо.
Встала Волга, неплохо, ровно – морозцы стояли хорошие. Бабушка Вера из старых вещей шила капоры, одежду. Маруся ходила за Волгу менять, иногда дня на два-три. Меняла на картошку, сало, любое съестное, кусочек масла. Грузила одежду в санки-каретки на загнутых полозах. Каретки плетёные и очень красивые, бортики крыльями растут, сзади вровень со спиной образуют кузовок. Только не до красоты было. С обувью беда постоянная, у самой валенок не было – наматывала портянки, а сверху лапти. Любила их: «Из калош худых вода плохо выливается, а из лаптей наливается и выливается. Хорошая обувь». В морозы ничего не выливалось и мотать приходилось толстенно со всяких опорков.
А на санках этих дети съезжали с горы. Под горой дом, окна на уровне земли – Маринка чуть в окна не въехала. А Андрейка вообще лихой был – знакомая жаловалась Марусе: несётся, мол, с горы на санках и матюгами на всю округу орёт…
Бабушка Вера пошла на базар. Поверх простой юбки – юбка из портьеры – с нашивками, лилиями. Продала её за кружок топлёного масла. Денег не было: Маруся посылала квартплату в Москву, чтоб не лишиться жилья.
За новостями с фронтов следила, письма от Асика получала, писала сама и детей заставляла. Как предвестие будущего Арсениева ранения – пришёл с войны сосед без ноги. Такой визг в доме стоял от радости! И слёзы… А Маруся плакала редко – не в мать пошла. Как-то раз достала тетрадку с мужниными стихами, собрала детей и стала читать кусок из поэмы «Завещание»:
Читала, а потом выронила тетрадку и стала плакать. Дети испугались – никогда плачущей не видели.
Так и шла зима – в холодрыге, в Марусиных многокилометровых походах за Волгу, в страхах бабушки Веры, что волки съедят или злой человек загубит на лесной дороге. Марусе то мера картошки снилась, то кружок домашнего сыра, то моток овечьей шерсти… И сосновые брёвна, подсохшие, в трещинках и лохмушках коры, когда-то золотистой.
Маруся к школе прибилась, к Новому году помогала спектакль готовить. К празднику готовились, Бобылькова отчитывалась:
Кое-как дотянули до весны, и пошла Волга.
Несёт хлам, то куст, вырванный и вмёрзший по осени, то старую корягу бугристую и, конечно, свежий лес – где валили, и снесло, где плот разбило с осени, где подмыло – с речек лесистых.
Маруся на брёвна смотрит, а Маришка на льдинки: где ноздреватая, а где, как скляночка, олизанная, не то гирька прозрачная, не то кораблик – изгиб, как у паруса. А где-то лёд, с песком смешанный, и его видно, как в стекле, с пузырьками воздуха. А где галечка прилипла, и по ней вытаивает ноздрями. Маришка пытается грызть льдинку. Андрей рычит на неё: «Что как маленькая!» Вырывает, та хнычет.
