42-й до востребования полностью

Несмотря на одежду почти зимнюю, даром что тощую, Маруся даже не выскочила, а её выбросило, словно тот тайный, кто её удёрнул, – так же властно выкинул на льдину. Выползает, карабкается… Вдрызг мокрая, прилипая пальцами, загребая, олепляя, карябая в крошку белёсый и бугристый лёд, пластунски приникая, сминая молодую грудь под пальтишком. Всю тяжесть перебрасывая, посылая в переднюю часть туловища, в голову. Лицом в лёд. В тот самый навозец конский – родной. Наконец зависла коромысленно, ноги взбурлили воду. А сзади ползёт ещё льдина, удавит… Диким усилием Маруся умудряется от неё оттолкнуться, и всё! Уже полностью на сухом – на руках перекинула тяжесть тела. Рухнула. Замерла.

И тут же, не оглядываясь, вскочила и в несколько почти хулиганских прыжков по льдинам, домашне стоящим у берега, выбралась, ещё и с брызгами ухнув по колено у самой кромки. И выскочив. Отбегая от Волги, замедлялась – шаг, два, три, словно вода ещё могла догнать и утянуть. Остановилась. Отжала подол пальто – валенки сняла – там коричневые простые чулки.

Солнце скрылось за тучку, и ветер ещё сильнее надавил – вот-вот снег пойдёт… На мокрый платок, на драповое пальтишко и дрызглые валенки… Вдоль двое мальчишек бегущих. «Домой, а то замёрзнем», – почему-то за всех сказала Маруся, и побежали в гору. Так, потусторонне мокрая и прошла через площадь. И уже их улица с цветным булыжником… Андрей тащил пилу, и она несколько раз, изгибаясь, звякнула заунывно и музыкально.

Добежали… Бабушка Вера всплеснула руками: «Господи Боже! Марусенька!» Раздевалась быстро. Андрюшка печку затопил. А Маринка запомнила, как мама раздевалась и чуть выше колен, где резинка, – кольцом вмятина…

Живая, слава богу. Бревно, понятно, не залежится… Но живая…

Вечером успокоился ветер, и сразу освободило, заструило рыжее солнышко тепло. В тишине особенно отчётливо послышался звук подъехавшей телеги. И «тпррру, стоять». В телеге бревёшки, опиленные на берегу поперечной пилой – пятаки торцов, рыже высвеченные закатом. В телеге мальчишка, а рядом стоял дедок. Окая, он проговорил:

– Николавна, бревно возьми!

Марусю некоторые звали Мари-Николавна, думая, что она дочь Николая Матвеича. Николай Матвеич к тому времени уже умер – от грудной жабы.

Бревно бамкнуло о булыжник с музыкально-гулким звуком и, золотое, лежало светясь – два или три дня топки.

Маруся, переодетая, пила шиповник… Потом прилегла и взяла мартовское письмо. Она часто перечитывала…

«Милая Марусенька, я не понял, за что ты на меня обиделась. Я знаю, как тебе трудно, и мне больно за тебя, и прежде было больно, меньше, чем тебе, но всё же больно. Я тебя очень люблю, и мне жаль, что ты думаешь, будто я отношусь к тебе безучастно. Я только что вернулся из части, которая наступает, пять дней я был в боях, узнал, что такое ураганный артиллерийский и миномётный огонь.

Я пишу так, потому что многое из мирного времени кажется обесцененным теперь, в сравнении со всем, что приходится видеть. Ты не грусти, родная, не печалься, всё будет хорошо. Трудно тебе – вспомни о людях, которые своей кровью стараются вернуть милую землю, ты себе не представляешь, что такое бой, тянущийся по двое-трое суток, когда бойцы лежат на снегу, под таким обстрелом. И всё-таки – никто не теряет присутствие духа, все идут вперёд и не унывают, а верят в то, что победа всё искупит, что она будет непременно, а это самое главное».

Лето всё ближе, и уже и не надо топить… И время по-другому понеслось – свободней, расслабленней, и вот уже и до августа дожили. И всё по лесам с детишками, по грибы, по ягоду. Особенно много черники собирали, продавали её на базаре. Андрюшка писал:

«Милый папа!