Льда уже и не так много. Вода падает, и на берегу обсыхают льдины с игольчатыми кромками, чуть солнышко пригреет – иголки сыплются, прозрачные, гранёные. Когда ветра нет – слышно: то тут шорох, то там. Льдины подтаивают, одна косо вытаяла снизу, как шляпка гриба, Маринка спряталась от Андрея, а там свой объём, паркое царство, свод в испарине капель. За шиворот капают.
Но сегодня не сыплются иголки и льдины не плачут. Поморский север пришёл с архангельской стороны, с Двинской губы и обтёк Ивановскую землю текучим жилистым пластом. Понизу, в волжских берегах, путается, мечется – и вроде больше сверху тянет, с Елнати, с Нодоги… И вообще противотык какой-то – зима возвращается, а Волга идёт вовсю!
По берегу мужики с баграми, с топорами ловят лес. Багром подвёл меж льдин, топор всадил и потянул торцовиной, на берег подвытащил, бревно зацепилось – пусть лежит. Вода падает, и оно с каждым часом крепче за берег держится.
Маруся тоже на промысел вышла. Багор в руках. Пальтишко и тёплый платок из чего-то бабушки-Вериного. Повяз задний. Худые ноги в валенках. У берега прибитые ветром льдины проклеены тонким ледком. Ветер дует, ледок потрескивает от волны. Маруся с багром наперевес забирается на лёд, попробует на прочность, ступает, прыгает. Действует с большой льдины, прочно стоящей у берега. На ней расклёванный конский навозец – остаток дороги, даже след от полоза виден. Маринка с Андреем на берегу. Берёза плывёт кривая, кольцами отодранными береста с ржавым исподом. Маринка пищит: «Эту давай!» Андрей осаживает её: «Да куда её, она сырая!» Маруся: «Конечно – в коре же не высохнет!» Ещё что-то чёрное, лиственное несёт с песком в коре… Потом ёлку с корнем – откуда-то с речки вытащило. Маруся намучилась с ней – сучья о дно пружинят, не дают подвести, так и стоит в метре от берега. «Намаемся с ней». Лицо горит, глаза, как в масле. Но бодро и даже весело.
Поодаль два мальчишки ловят брёвна, метров сто.
Солнце вышло, пригрело. Сосновое бревёшко прекрасное плывёт. На льдину выскочила, багром сверху цапнула, направила к берегу. Перепрыгнула и уже с берега остриём в торец – как копьём. Видела, дедок так один делал, он ещё у Николая Матвеича грыжу лечил. Тоже за брёвнами охотится… «Ухватистый такой…» – думает Маруся и целит в годичные кольца. Сначала в край попала, отщепила аж щепку, потом рядом с яблочком, в самое зарождение сосновой жизни. Воткнула китобойно и тянет на себя, главное – остриё не выдернуть, удивительно на этой обратной тяге бревно идёт, как подлипает. Потом пытается подкатить, за бок уже крючком цепляет. Андрюшка на подхвате.
Чуть закатили – выдохнули. Солнышко. Бревёшко в золотистых лоскутах, внутри наверняка… как масло сливочное. Уже видится в виде огня в печке. Рыжие лоскутья – как пламя. Толстоватое, но поперечная пила с собой. Андрюшка поможет…
Азартно глянула на детей! Даже удаль какую-то ощутила. Разгорячилась. Силуэт уже привычно выглядит на льдине. В руках багор. Накидывает его на бревно, тянется телом с края льдины, бревно крутится, но подходит помаленьку, но нет – упустила, проносит.
Андрей кричит: «Вон смотри, какая чушка!»
Далековато бревёшко… С берега не особо видно, но ребятишки аж подпрыгивают, чтоб разглядеть… Видят, что мама перескакивает на льдину, потом целится ещё на одну, готовиться прыгнуть. Ходом идёт мощная льдина, бортик заломанного льда по краю, как заборчик… Она оказывается неожиданно близко и бьёт в льдину, на которую целит, готовит прыжок Маруся… Льдина, как шестерёнка, начинает вращаться, открывает окно воды… Маруся мешкает, теряет равновесье, ступает на подломанный край и… ухает в воду. Брошенный багор описывает остриём отчаянный полукруг.
Самое тошнотворно-страшное, что Маруся полностью исчезает под водой. Полностью и живьём. Вода смыкается – только стальная поверхность меж ползущих льдин. Пустота глади вместо живого человека. Если бы барахталась на виду, хоть рукой махала, и то легче. Или упала подраненная на лёд, даже погибла – но здесь лежит, по эту сторону плоскости. Нет. Стёрта. Исчезла… Безличное, пустынное, оловянное оконце вот-вот загородит льдиной. Льдины беспощадно твёрдые, как состав, идут… ещё и обжигающе-холодные, если по лицу, по животу… И для взрослого-то видеть, а что о детях говорить… Замерли… Без рёва.
Маруся была настолько напружинена, поплавочно накачана волей выжить, проломить границу стихий и вернуться к замершим в ужасе детишкам, что вынырнула почти там же, где и ухнула. Первое, что бросилось в глаза детям, кровь на губах – яркая, хорошо видная. Издали будто весь рот в крови, сначала будто и зубов нет! Откуда, почему так сильно?
