Сегодня я уйду опять теперь одна за черникой – за 20 вёрст, и там меня возьмут куда-то. Вот картошку рыть зовут всюду, это выгодно, за 10 мер одиннадцатую берёшь себе. Пиши нам, пожалуйста, почаще, ты так редко стал писать. Пиши хоть немного – всё благополучно, и всё. Мы очень за тебя беспокоимся.
Коля признан ограниченно годным. Вероятно, скоро пойдёт в армию. Он тоже хороший и добрый. Вообще со смерти Николая Матвеевича и твоего ухода он единственный мужчина в семье и как-то это чувствует, прекрасно относится к маме, к детишкам. Ну вот я сейчас попью чайку, покормлю детишек ягодами и уйду. Жду, что через 2–3 дня приду домой и будет письмишко от тебя. Нужно, чтобы хватило у меня сил и нервишек. А ты мне только помоги сейчас – пока ты на войне.
Маруся».
Уже неважно, какое письмо раньше, какое позже. Эти письма, как льдины… ходят, вращаются друг вокруг друга, подбиваемые ветром.
«Милая Маруся!
Вот сейчас вечер, и мне надо садиться работать, а чтобы разойтись, я сажусь за письма…
…Напиши мне ещё про ребят большое подробное письмо, напиши, где Лехницкие, где Шигорина с мужем, где Гурьяновы и что об них слышно, где Н<иколай> Н<иколаевич> Петров? Я почему-то очень часто вспоминаю Ник<олая> Матв<еевича> и думаю, какой он был милый человек, и думаю о Вере Николаевне – и она тоже очень хорошая.
