А если тебе интересно обо мне – то у меня пока всё благополучно. И эта война, стоящая так много, – стала и моей судьбой, немцы и мои враги, и я видел очень много такого, что сделало немцев ненавистными и непонятными для нас. И то, что они убивают – колют штыками и стреляют грудных детей (сам видел трупы); старуху-крестьянку связали верёвками так, что она не могла пошевелиться, и выбросили на сильный мороз, где она умерла; раненых красноармейцев облили бензином живьём и сожгли и т. д., и это не случайно, а система, – всё выглядит так, что это не люди и не наши животные (земные), а какие-то марсиане. И когда видишь убитого нашего бойца или нашего раненого, то сердце обливается кровью: как брат! – а когда убитого немца – проходишь равнодушно мимо. И я участвую в этой войне, и – подобно всем – рискую жизнью, часто бывая на передовых, – конечно, в гораздо меньшей степени, чем бойцы. И мне очень не хочется умирать, потому что теперь, как никогда, я понял, как прекрасна жизнь, – пусть трудная и очень трудовая, как для тебя, но жизнь, жизнь, жизнь! В течение пяти-шести дней недавно я всё время висел на волоске, ползал под минами и артобстрелом, зарывал голову в снег, жуя его, – пить хотелось, – и как нужно было остаться в живых! Раненые кругом, и убитые – такие свои и родные, – и это тоже – были как я, и все любили, работали, многого хотели, во многое верили. И когда я попал под снайперов, это казалось таким пустяком в сравнении с этим уханьем и змеиным свистом! Вся армия ненавидит немцев, с их жестокостью и трусливой пакостностью – садисты! – и твёрдо уверен, что мы победим и иначе не может быть, и я тоже знаю, что так и будет. А наш русский человек – благороден, благодушен и жалостлив. А немцы стреляют в своём тылу – грудных детей, вешают, пытают. Моя судьба – в войне, – и я должен был бы выжить, чтобы увидеть, как земля выглядит, когда мир, я с трудом вспоминаю это, и хочется жить в мире. Но всё может случиться и со мной. На тот случай я и пишу тебе это письмо, ты его не теряй.
