Старик сделал шаг, и подставил костлявые руки к огню. Карш не мог оторвать взгляда от этого лица: истлевшее, но живое, оно притягивало и отталкивало одновременно как всякое уродство. Время пожелтело и покрыло пятнами кожу, лишило волос и истончило на черепе, натянув до предела — улыбнется и от уголков рта сразу побегут разломы трещин, лицо бумажной маской расползется на части и опадёт. Но сильнее всего Карша поразили уши старика, то что от них осталось.
— Никак мои обрубки тебя привлекли, мил странник, — протявкал старик, опираясь на кривой как и он сам посох.
Еще бы не поразили! Как и тогда, в Ахран, перед ним возникло живое свидетельство варварской традиции калечить щенков аллати. Традиции, что считалась сгинувшей, вместе с Древними, их легендами о крови питающей пламя и песок и жертвами Мэй... Карш наивно полагал, что кровь и слезы гонимых так глубоко впитались в песок, что не осталось даже тех, кто помнил не говоря о том, чтобы пережил подобное. И вот опять.
— Прошу, присаживайтесь к костру. Ночи в Мэй холодные, — совладал с бурлящими внутри злостью, стыдом и жалостью, сказал Карш и уступил место.
Старик благодарно кивнул (Карш показалось, что вот сейчас точно его голова отвалится) и уселся. Огонь отразился в его белесых глазах, сделав их янтарными. По хребту Карша заструились муравьи с холодными пятками: напротив него беззубо улыбался череп с горящими глазницами.
Плаш протянул старику миску с густой похлебкой:
— Милость и благо.
Напряжение разлилось над путниками. Валангу Калача уткнулся мордой в спину хозяина и заскулил.
— Никак твой котёнок дурной сон увидел, — Плаш подмигнул, но шутка утонула в песке.
— А мне в последнее время снится будто я умер.
Все оглянулись на Марага. Однорогий бист потупился в опустевшую чашку. Голос его был усталым и лишенным красок.
— Кругом белый песок и гул, — гварник поднял блестящие от слез глаза и посмотрел на Карша. — И я слышу ваш голос, Вэл Карш. Вы называете меня «партнером», а потом лишь пустота.
Прутик в руке Карша хрустнул и переломился. Ыргых хмыкнул.
— Ну и сны у тебя, — хлопнул по плечу Марага Калач. — Доберёшься до Белого Цветка, иди прямиком к «Красной Лилии». Поверь, после ты будешь долго ещё видеть сны наяву и грезы эти будут слаще азурского мёда!
— А лучше в «Гордую Лань», — хлопнул по другому плечу Марага Плаш. — Отличнейшее место!
— Вам добавить, дедуля? — Калач посмотрел на старца, и действительно, ложка стукнула, коснувшись пустого дна.
— У меня нет монет чтобы отплатить вам, — Старик закашлялся, но поднял узловатый палец, чтобы остановил желающего возразить биста. — Но Долг это цепь, что держит душу, и я не хочу добавлять в ней звеньев.
Старик помешал ложкой в миске, вглядываясь в нее так, словно перед ним был колодец Ррабба, через который видна утроба Бездны.
— Я знаю чем еще платят у костра. У меня есть история. Может быть я последний, кто еще помнит ее. История, за которую я лишился своих ушей, — его взгляд остановился на Карше, — и которую ждал столько лет чтобы передать.
Все стихли. Традиция платить песней была древнее городов Мэйтару и столь же чуднО было услышать о ней сейчас, когда странствующие сказители легенд и музыканты были такой же редкостью, как драконы.
Удивительным образом преобразился голос старика. Чистым ручьём, что ворочает коряги и раскатисто гремит срываясь в каменную чашу зазвучали его слова. Никогда прежде Карш не слышал этих строк, но мелодия врезалась в сердце, выжигала образы и казалось, ничто не сможет вывести их из памяти. Даже пламя огня замерло, прислушалось и потянуло языки, трепеща ими и дополняя песню старца мимолетными видениями, предназначенных для тех, кто делил эту ночь — каждому свои, созвучные сердцам и думам.
В треске костра песня звучит,
Пламя рождает рассказ
О городе древнем, что ныне укрыт
За пеленою от глаз.
Пророчат иные, шагая в закат,
Что вновь разгорится огонь:
Алое пламя вернётся к живым
Сквозь смерть и Дартау покой.
Что было туманом, станет стеной
И плоть обретут миражи.
Четыре дороги сплетутся в одно
В разбитом осколке души.
Азурные нити и Варме стежки
Изменят течения ход.
Будут бессильны зелёные псы.
Купол небесный падет.
На алом песке бледнеет рассвет,
Рубины рождает Энхар.
