Он уехал из того клуба на своем велосипеде, она на «мерседесе», а уже через пятнадцать минут кровать в квартире Дэна стонала под тяжестью сплетающихся тел. Она забыла свой телефон в машине, и утром на нем было 42 непринятых звонка
– Ты сильно от них зависишь? – спросил вышедший на проводы Дэн.
– Разве такая девушка, как я, может ни от кого не зависеть? – с вызовом ответила она. – Но принадлежу я себе. А тебя я люблю.
Эти слова что-то да значили в устах женщины, которая принципиально не садилась в чужие машины на пассажирские кресла – только в свою и за руль. Томных блондинок с передних сидений она презирала больше бомжей и уличных проституток. Она любила контролировать, побеждать и слушать аплодисменты, а Дэн смеялся, что у нее зависть к пенису. Она соглашалась: лучше быть бизнес-леди с кучей геморроев, чем чьей-то женой или содержанкой. Она искренне считала элитой общества людей, сумевших выжить и урвать в девяностые, и была готова умереть, чтобы завоевать их уважение.
Она родилась и выросла в приграничном Выборге – что может быть хуже? Пьяные финские туристы на автобусах и задорные русские бандиты на «бумерах» проносились мимо деревянной двухэтажки, где жило еще три семьи, а за спиной мама смотрела «Санта-Барбару». Что делают в такой травмирующей ситуации тысячи провинциальных девчонок? Едут поступать, цепляются за непьющих парней или стараются присосаться к какому-нибудь денежно-вещевому мешку. У нее была цель похлеще: стать хозяйкой своего офиса, бизнеса и людей, чтобы потом всю жизнь слушать старших и делать наоборот.
У нее была тренированная воля, а желание перестать смотреть на жизнь расплющив нос о стекло поглотило ее полностью. Наверное, она забавно смотрелась, когда расхаживала по квартире с Большим энциклопедическим словарем на голове и пела «Интернационал» с набитым грецкими орехами ртом. И это была только одна из ее амбиций: всю жизнь проходить с гордо вздернутым носом и чтобы ни один урод не наклонял к ней свои волосатые уши: «Что-что ты сказала, деточка?» Эти упражнения не прошли даром: ее первой работой в Петербурге стало место оператора в телефонной службе точного времени. Возможно, я еще до знакомства с Нюшей слышал ее голос, когда набирал «08» и слышал в ответ: «11 часов 15 минут». Для нее это была хоть какая-то публичность, дававшая ей право вздымать нос перед однокашницами, работавшими кассиршами на заправках: «Это не мой уровень».
Одновременно она попробовала себя в роли рекламного агента – и в первый месяц принесла больше сделок, чем остальные четверо ее коллег. Следующий месяц она начала их начальницей со слов: «В ваших глазах должно гореть неподдельное желание отдаться рекламодателю на рабочем столе». Она тратила зарплату на имидж, тренинги и спорт – и «росла», выражаясь языком карьеристов. Про ее отношения с мужчинами я не знаю, но она была современной девушкой, которой с детства внушали, что привилегии лучше всего передаются половым путем. В конце концов кто-то помог ей начать весьма специфический бизнес: поставки витрин для музейных экспозиций.
Обставить фирменными витринами небольшой зал в Эрмитаже стоило под миллион долларов, и позволить себе такую роскошь могли только музеи федерального уровня. Таких было пять в Москве и пять в Петербурге. Соответственно, здесь все решали связи, а процент отката был значительно выше среднего.
Это было ее. Она не хотела просто покупать за рубль, а продавать за два. Она мечтала делать бизнес в вечернем платье, под звон хрусталя и писк виолончелей, когда все кричали бы «браво» – мужчины с вожделением, а женщины с ненавистью в плотоядных глазах. Она старалась казаться утонченной и после возвращения из очередного турне рассказывала на тусовках: «Больше всего в португальцах меня потрясли их колени. Вы не представляете, какое это чудо. Они как будто горнолыжный склон – такие же каменистые, обрывистые и нахрапистые. А эти непокорные волосики, которыми они утыканы словно елками».
Но у нее был слишком независимый вид, слишком напоказ шипы, чтобы не увидеть ее беззащитность. Наверное, Дэн жалел ее больше, чем любил. Он мог подарить ей десяток тропических бабочек или пригласить ночью в бассейн с дельфинами. А мог позвонить из аэропорта и сказать, что летит в Танзанию недели на три. Она чувствовала, что он ей не принадлежит, он понимал, что не хочет с ней жить и размножаться. Однажды Дэн сказал мне, что у Нюши от природы огромные душевные богатства, которые за несколько лет ее пути наверх так и не иссякли. А она, наоборот, гордилась, что прорвалась на высший уровень общества, где многие купили дипломы в переходах, зато знают, чем отличается Zegna от Ferre. Она чувствовала полногрудый зов вещей и надеялась заглушить им свой синдром бесприютной провинциалки. А потом она просто привыкла отвечать на этот зов.
