Рыжебородый переступил порог и подошёл к Инди вплотную, пристально глядя ему в лицо очень тёмными, цепкими глазами. Инди, смущаясь, отвёл взгляд - ему всё ещё было непривычно и неприятно, когда на него так смотрели. Мужчина что-то сказал, и Инди понял, что ему приказывают открыть рот. Он заколебался, и тогда боцман схватил его за челюсть и надавил на неё так, что Инди пришлось открыть рот, хотя он и противился этому, как мог - его всего трясло от унижения и стыда. Боцман держал его, не позволяя свести челюсти, пока рыжебородый внимательно осматривал зубы юного пленника, а потом кивнул, явно удовлетворённый, и сказал что-то, из чего Инди смог разобрать лишь два слова - "Большой Торг".
Рука, державшая его, разжалась. Инди отпрянул и порывисто обернулся, успев заметить на лице одноглазого удивление, которого тот не смог сдержать. Боцман заговорил, рыжебородый ответил ему; они как будто спорили. Потом рыжебородый назвал число - "пятьсот". Инди понял, потому что знал названия чисел на большинстве распространённых языков. Пятьсот - чего? Пятьсот дайраров?.. Нелепость - он не может стоить так много.
Как выяснилось позже, он ошибался.
Разговор между боцманом и рыжебородым завершился тем, что Инди отправился с последним. У выхода из тюрьмы их ждала повозка в сопровождении двух всадников - судя по их чёрной коже и синеватым белкам глаз, островитян, а значит, также рабов, - а ещё роскошный вороной конь, на котором приехал рыжебородый. Инди посадили в повозку и повезли вдоль пристани к большому высокому зданию, располагавшемуся в верхней части города. Это и был Большой Торг - дом, где продавали самых дорогих рабов самым капризным и богатым покупателям.
Там с Инди первым делом сняли кандалы. Его ноги под железом были разодраны, кровь запеклась на щиколотках. Инди заставили вымыть их в фонтане, плескавшемся во внутреннем дворике перед задним входом в дом, дали чистые сандалии на деревянной подошве, и лишь тогда повели дальше, полутёмными коридорчиками с выбеленными стенами. У каждой двери здесь стояло по паре стражников; даже если бы Инди сумел вырваться от тех, кто вёл его, его тут же снова схватили бы. Потому он не вырывался; он так устал и был так рад, что ноги больше не оттягивает холодное железо, что как будто покорился своей участи.
Рыжебородый провёл его до комнаты, где суетилось множество слуг, и передал им с краткими наставлениями, отданными холодным и непререкаемым тоном. Слуги согнулись в поклоне и, подхватив Инди с двух сторон, повели вглубь комнат. Там его раздели, бросив в огонь грязную и вонючую одежду, в которой он проделал своё печальное путешествие. Потом наполнили большую бадью горячей водой, усадили туда и выдраили в четыре руки - так, что Инди казалось, они сейчас сдерут с него кожу. От их жестоких усилий он вскрикивал, но даже кровь, показывавшаяся порой из-под жёстких мочалок, не останавливала мойщиков. Закончив, они насухо обтёрли тело Инди мохнатыми полотенцами и обсыпали тальком, так, что он расчихался. Потом завернули его в тончайшую шёлковую простыню, усадили на мягкие подушки и спросили, чего бы он хотел съесть - фруктов или шербета. Инди ответил: "И фруктов, и шербета", потому что ужасно хотел есть, и ему принесли то и другое, а увидев, как он набросился на еду, добавили к этому жареного голубя и графин розовой воды. Инди ел, пил, отвечал "да" и "нет" и чувствовал себя словно в тумане, в продолжении безумного сна, который начался как кошмар, чёрный и болезненный, а продолжался как иной сон, липкий и приторный, словно марципан, которого тут тоже было вдоволь. Он сам не заметил, как уснул, и не чувствовал, как его взяли на руки и отнесли в комнату, где было свежо и хорошо пахло, и положили на мягкую, чистую постель с прохладными покрывалами, и не слышал музыки, которая лилась сквозь зарешеченное окно со внутреннего дворика и оглашала застоявшуюся тишину задних помещений Большого Торга.
