- Господин, я прошу вас! - воскликнул он на фарийском, молясь, чтобы его знаний хватило и его поняли. - Прошу, выслушайте! Не продавайте меня! Я из богатой семьи, у меня дядя в Аммендале. Прошу, позвольте мне ему написать. Он заплатит за меня выкуп, какой угодно. Только, пожалуйста, не надо меня продавать!
Он задохнулся, словно ему не хватало воздуха, и умолк, тяжело дыша и с мольбой глядя на человека, которого так смертельно боялся и за рукав которого продолжал цепляться. Он вдруг почувствовал, каким жёстким был этот рукав, он почти царапал Инди кожу на ладонях. Белый Дьявол смотрел на него, слегка приподняв брови: ни гнева, ни любопытства не было в его лице, лишь едва заметная тень удивления, словно диванная подушка кинулась к нему или собака, смирно лежавшая у ног, вдруг встала и заговорила человеческим голосом. И глядя в это лицо, Инди понял, как глуп он был, какой опасности подверг себя - и всё ещё подвергал. Его слова были ложью больше чем наполовину: семья его не была богата, ибо у него вообще не было семьи, и он вовсе не был уверен, что дядя согласится выкупить его, даже если цена выкупа будет средней - а пятьсот дайраров, о которых Инди слышал, это отнюдь не средние, это очень большие деньги. Но даже не в этом было дело. Дело в том, что он осмелился просить - осмелился подать голос, тогда как ему полагалось стоять на месте, пока его хозяин и тот, кто собирался найти ему покупателя, будут его осматривать. То, что он сделал, было неслыханной дерзостью. Просто Инди неоткуда было знать это, ведь он не родился рабом.
Рыжебородый что-то сказал - не Инди, а слуге, который опрометчиво выпустил его. Тот тут же подскочил сзади и стал оттаскивать мальчика прочь от неподвижной белой фигуры, ничем не ответившей на его мольбу. И это вдруг разозлило его. Злость придала смелости - что, в конце концов, ему было терять? Жизнь? Но разве же это жизнь?.. Нет, он должен вырвать хоть какое-то чувство из этого соляного столба, этого белого дьявола, что смеет смотреть на живых людей, как на вещи. Он должен.
Вывернувшись из рук слуги с неожиданной ловкостью, Инди снова метнулся к корсару и рывком развернул его к себе.
- Ответьте мне! - в ярости выкрикнул он прямо ему в лицо. - Ответьте хоть что-то!
Он всё ещё кричал, когда его оттащили прочь - и на этот раз не позволили вырваться. Совершенно забывшись, будто обезумев, Инди кричал и кричал, пока ему выкручивали руки и связывали их за спиной - в локтях, так, чтобы нарочно причинить больше боли. Рыжебородый смотрел на него с изумлением и неприязнью, как будто Инди глубоко его разочаровал. А на лице белого пирата всё так же не отражалось никаких чувств.
Оба мужчины молча смотрели, как пленнику выворачивают руки. Когда Инди, задыхаясь, наконец прекратил рваться и смолк, рыжебородый повернулся к корсару и сказал голосом холодным, как северные воды:
- Если этот раб окажется столь строптив, будет очень трудно продать его.
Белый пират посмотрел на Инди. И в глазах его в первый и последний раз мелькнуло некое подобие живого, человеческого чувства.
Чувство это было сожалением.
- Ты знаешь, что делать, - сказал он своим тихим блеклым голосом и вышел прочь. Рыжебородый поклонился ему вслед и распрямился, лишь когда дверь за пиратом закрылась.
Тогда он повернулся к пленнику.
Сделав три шага, рыжебородый вскинул руку, и лицо Инди обожгла пощёчина - тяжёлая и звонкая, словно удар в гонг.
- Я научу тебя смирению, тхеньяр, - сказал он всё тем же ледяным тоном. Позже Инди узнал, что значило это слово. Щенок - самое презрительное из оскорблений, которое может отпустить фариец в адрес младшего, ибо собака считается у них нечестивым, грязным животным.
Почти таким же грязным, как раб.
Инди выволокли из светлой комнаты, в которой он так сладко спал всего час назад. Он не сопротивлялся: после ухода белого человека он разом ослаб, вся воля и все силы как будто покинули его. Его протащили по коридору и поволокли куда-то вниз по лестнице, в сырой и холодный подвал. Это были карцеры: Большой Торг был прежде всего местом содержания рабов, потому, разумеется, тут нашлась и своя тюрьма. Карцер представлял из себя каменный мешок четырёх локтей в длину и трёх - в высоту и ширину. Там нельзя было ни лечь, ни встать, ни даже сесть, вытянув ноги. По сути, это была просто ниша в стене, только прикрытая толстой железной дверью, запиравшейся на засов. В это нишу бросили Инди, не развязав ему рук, и там его заперли. Дверь захлопнулась с грохотом, и наступила тишина и тьма.
Какое-то время он лежал, не в силах сделать вдох. Потом попытался повернуться - и обнаружил, что кругом одни стены, стены и только стены. Тогда его накрыл ужас, такой, какого он никогда не знал, и он закричал. Он сел и кричал, что просит прощения, что он будет послушным, что сделает всё, всё, что они скажут, только пусть его выпустят отсюда. Но никто не пришёл. Инди кричал, пока не охрип, а потом смолк.
