Он думал, что обезумеет там, в темноте и неподвижности, за те часы или дни, которые он там провёл. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем дверь снова открылась и его вытащили, дрожащего, мокрого, не способного издать ни звука. Руки ему развязали, но они больше не слушались его. Когда холодные пальцы, поблескивавшие золотом в полутьме, взяли его за подбородок, он бездумно посмотрел в жестокое лицо с рыжей бородой, и так же бездумно отметил хищную усмешку, появившуюся на нём.
- Вот и славный мальчик. Аль-шерхин, - сказал человек и усмехнулся. - Ты, должно быть, голоден?
И Инди кивнул в ответ.
Что бы его ни спрашивали в тот день, он лишь кивал в ответ.
Он был согласен теперь на всё.
Инди пробыл в Большом Торге месяц. Его держали в той самой комнате с мягкой постелью и зарешеченным окном, выходящим во внутренний дворик. Каждый день он принимал ванну с ароматическими маслами, так что в конце концов ему стало казаться, что его кожа и волосы насквозь пропитались этим приторно-сладким запахом, и он сам стал забывать, как пахнет на самом деле. Его очень хорошо кормили, часто принося больше, чем он мог съесть, и всегда заставляли доедать принесённое до последней крошки. Несколько раз его осматривал лекарь, смазавший ему синяки и старые раны; это было терпимо до тех пор, пока Инди не заставили встать на четвереньки и холодные толстые пальцы не скользнули в его задний проход. Инди вздрогнул и попытался отстраниться, но двое слуг, подручных лекаря, крепко держали его за плечи во всё время этой унизительной процедуры. Инди слышал, как лекарь, закончив осмотр и омывая свои толстые пальцы в чистой воде, сказал рыжебородому работорговцу, что мальчик, похоже, уже познал мужскую любовь. "Тем лучше для него", - ответил рыжебородый и засмеялся, и Инди не хотелось знать, что означают эти слова и этот смех.
Раз в день его выводили во внутренний дворик, где он мог дышать сухим, душным воздухом пустынной земли, слушать фонтан и касаться листвы кустарника и карликовых деревьев, высаженных вдоль парапета. Во время этих прогулок его сопровождали двое слуг, зорко следивших за каждым его движением. Но Инди не думал о побеге. Память о каменном гробу, в котором он провёл двое суток, навсегда стала самым страшным его кошмаром, и через много лет он всё равно просыпался в поту, когда ему снилось, что он лежит связанный глубоко под землёй, похороненный заживо, и кричит, и крик его отдаётся эхом от глухих стен его могилы.
Через месяц к нему снова пришёл рыжебородый. Инди раздели догола и поставили перед ним, и тот оглядел пленника с явным удовлетворением, а затем велел его подготовить - он не сказал, к чему, но слуги поняли без лишних слов. Инди теперь понимал практически всё, что они говорили, и сам мог объясняться с ними, но большую часть времени молчал, покорный и внешне безразличный к тому, что они делали с ним.
Прошло ещё два дня, и утром третьего вместе с завтраком ему принесли какое-то горячее питьё, которое приказали выпить, не отрываясь. Питьё было вязким и приторным, как всё здесь, как сам воздух, который наполнял эти глухие стены. Инди подчинился - и почти сразу его веки отяжелели, а тело стало наливаться свинцом. Разум его затуманился, но не погас; он понимал всё, что происходит, но оно казалось теперь ярче и одновременно как будто в дымке; хотелось улыбаться, но не было никакой радости ни в душе, ни в этой улыбке, бездумной и глупой, которую Инди пытался и не мог согнать со своего лица. Его взяли за руку и повели куда-то, и он пошёл, покорно переступая ногами, словно слепец за поводырём. Его опять раздели донага и искупали - в последний раз, - затем цирюльник тщательно подровнял и расчесал его волосы, вычистил и подстриг ногти и подбрил едва пробивавшуюся растительность на ногах, в паху и под мышками. После этого тело Инди намазали тонким слоем прозрачного масла, так, что кожа его стала блестящей и гладкой, как шёлк. Потом на бёдра его повязали маленькую кожаную повязку, едва прикрывавшую его естество и оставлявшую открытыми бёдра и ягодицы, и в таком виде повели куда-то, где он раньше никогда не бывал - коридорами, которые пребывавшему в наркотическом дурмане мальчику казались длинными, извилистыми, пульсирующими туннелями. Туннели то сжимались, норовя раздавить его, то разжимались, создавая вокруг огромную слепящую пропасть. Эти коридоры его пугали, и он вцепился в руку, которая уверенно вела его, так, словно надеялся на её защиту. Рука была с ним всё время, и вот наконец коридоры кончились, и босая нога Инди ступила с холодного мрамора на мягкий ворс ковра, устилавшего помост из красного дерева, и со всех сторон ударил свет.
