В школе время ползло медленно — остались только последние контрольные. Было скучно. Мария Джулия так переживала из-за оценок, что даже перестала бесконечно спрашивать меня, какой в американской школе высший балл. Я со своим разбитым сердцем уже и не помнила, какой. Кроме того, было ужасно жарко. От солнца исходил жар, как от утюга, и мои движения стали медленными и тягучими, словно жвачка. Иногда мне казалось, что из открытого окна доносится запах моря, и после уроков я, как бездомная кошка, нередко отправлялась бродить по улочкам в центре. Меня влек за собой запах соли и рыбы. Ноги неизбежно приводили меня на набережную. Я шла по ней крадучись, неуверенно, будто у меня не было цели. Справа от меня тянулась синяя полоса моря, впереди — зеленая стена гор. Но каждый раз я приходила на Виллу, к раскрашенным в безумные цвета каруселям, залитым солнечным светом, и только там понимала, что всю прогулку меня сопровождали призраки. Перед «Баром Спаньоло» я ускорила шаг, чтобы не встретить одного конкретного призрака во плоти. Несколько раз я решалась пройти дальше, в старый город, где чувствовала себя настолько естественно, что самой не верилось, что у меня там больше нет дома. Но дойти до дома Раффаэле я не осмеливалась. Не осмеливалась даже заглянуть с извращенным любопытством в комнаты разрушенного дома. Я боялась его встретить. Я не отходила далеко от площади Часов. Здесь приятный аромат из пекарни, где делали сладкие «сигары», смешивался с вонью порта.
Однажды в воскресенье Анита повезла нас на оборудованный пляж за мысом Кастелламмаре.
— Бред какой-то, — бормотал Умберто, пока Анита платила за вход. Умберто проигнорировал шезлонг и зонтик и разложил свое полотенце прямо на круглой гальке. Больше никаких признаков недовольства он не проявлял. Умберто разделся и остался в белых плавках, похожих на трусы, а потом лег на спину и счастливо продекламировал:
— Ну что, солнце, поджарь этот труп!
Кожа у Умберто была белой, как фарфор; под глазами залегли фиолетовые круги… Анита радостно рассмеялась и объяснила мне, что этой фразой Умберто каждый год открывал купальный сезон, а значит, с его болезнью покончено. Анита сняла блузку и юбку в цветочек, и я заметила, что она уже загорела — не зря сидела на балконе. Анита устроилась в шезлонге и развязала лямки верха купальника. Ее груди тяжело легли на ребра, выпирающий живот казался мягким, как тесто. Но Анита выставила всю себя напоказ, не стесняясь растяжек и несовершенств, не обращая внимания на других купающихся и собственного сына, выставила себя с той же непринужденностью, с которой она щеголяла своими великолепными ногами.
Я одна чувствовала себя по-настоящему голой. Меня ничто не защищало. В раздельном черном купальнике я была похожа на Белоснежку. Наверное, надо было намазаться кремом от солнца, но у нас с собой оказалось только масло для загара. Анита размазала его по своей коже, как масло по хлебу. В морском воздухе витали ароматы кокоса и ананаса. Я растянулась возле неподвижно лежащего Умберто. Солнце стояло высоко, и от жары у меня внутри все сжалось, будто от давних воспоминаний о моментах блаженства. Я закрыла глаза. Люди болтали, чайки кричали, волны убаюкивали и успокаивали своим белым шумом. Зиму мы пережили. Теперь, возможно, нас ждала новая жизнь.
— Ну-ка поешь, — Анита протянула мне бутерброд в салфетке, пропитанной маслом тунца и соком от моцареллы.
— Только искупайся сначала, — оживился Умберто.
— А сам-то ты купаться будешь? — поинтересовалась я.
Анита прищелкнула языком и ответила за сына:
— Ему нельзя переохлаждаться.
— Тогда я пройдусь, — сказала я.
— Иди, иди, дорогая, — произнес Умберто. — А мы тут побудем.
Я брела вдоль берега. Небо было похоже на молоко с прожилками сиропа, вулкан казался миражом на горизонте. Время от времени слышалось рычание катера, разрезающего, словно рыбку на тарелке, поверхность моря. Купальный сезон едва начался, и купающихся было мало — разве что несколько старух в закрытых черных купальниках плавали, чтобы улучшить кровообращение. Вода устало набегала на песок. Ребенок набирал его лопаткой в оранжевое ведерко. Здесь, как и на дальнем пляже Кастелламмаре, под галькой скрывался роскошный ковер из мелких черных камушков. Мне вспомнилось, как однажды Раффаэле сказал: «Мы с тобой не из тех пар, что прохаживаются по пляжу, держась за руки». Он был прав: лето никак не могло оказаться нашим временем года.
