Среди гальки попадались осколки посуды, бутылочные пробки, кусочки отшлифованного морем стекла. Что-то красное мелькало на сером фоне, и я наклонилась посмотреть. Это была малиновая стекляшка треугольной формы. Бог знает, сколько штормов швыряло ее из стороны в сторону и какой мучительный путь она проделала, прежде чем я ее заметила. Я сжала гладкий осколок в руке. Прошла вперед и нашла еще один — на этот раз ярко-синий, словно небо. Я села на корточки и начала рыться в гальке, отыскивая все новые кусочки стекла самых разных форм и оттенков. Занятие увлекло меня, я все дальше уходила от Аниты и Умберто, и останавливаться мне не хотелось. Стекляшки в моей ладони были похожи на кусочки мозаики, на плитку в коридоре квартиры, на кусочки цукатов. Я решила, что я — прирожденный кондитер.
Я искала стеклышки среди гальки и не вспоминала о своей боли. А потом вдруг наступила на свое полотенце, и боль вернулась. Я положила добычу в карман и пошла к морю. Ледяная вода омыла ноги. Это подействовало на меня как оплеуха. Я хотела еще, чтобы почувствовать боль не только внутри, но и снаружи. Физическая боль немного смягчила душевную. Я совсем ослабла от постоянных слез и, наверное, от анемии. Мне не хватило смелости войти в воду. Я долго стояла и смотрела на свои белые ступни, похожие на беззащитных рыб. Потом зашла в воду чуть выше колена. Мне снова пришлось остановиться, чтобы отдышаться. Застыв, как больная ревматизмом старушка, я повращала руками. Зеленые и голубые оттенки на дне смешивались, словно нежнейшая акварель. Море было ожившим пейзажем, а я — его частью. Море реагировало на малейшее движение моего замерзшего тела. Вода дошла мне до пояса, затем до груди, до горла. Чем глубже я входила, тем теснее переплетались, как нити ткани, красота и боль. Я опустила голову под воду. Мои волосы стали легкими как шелк, и волна причесала их. Когда я вынырнула, мне уже не было холодно. Мне было хорошо.
Я плыла, рассматривая солнечные отблески вокруг. Потом перевернулась на спину. Удерживаться на плаву в соленой воде было легко. Я улавливала странные, загадочные звуки под водой — то ли шум далеких кораблей, то ли крики китов из морских глубин. В небе надо мной самолеты беззвучно расчерчивали небо белыми линиями. Кто знает, куда они летели — на юг или на север. Я не знала даже, на какую сторону света указывали мои ноги. Понятно было только, что к берегу, к Фаито, хотя с такого ракурса гору не было видно. Виднелись только крутые склоны соррентийского побережья. Они словно образовались оттого, что их зацепил ковшом трактор. Я глядела на эти склоны, а течение несло меня прочь. Течение было почти неощутимо и совершенно невидимо, но оно было.
Последнюю неделю учебы я решила прогулять. Ходила на Виллу, туда, где мы праздновали карнавал. Гостиница «Мирамаре» своими окнами-иллюминаторами наблюдала за мной, сидящей на скамейке с тетрадью в руке. Шатающиеся без дела парни избирали меня мишенью для своей похоти, направленной на всех женщин сразу. Они окликали меня стандартным: «Эй, красотка!» Я спускалась вниз по улице, устраивалась на камне. Я почти скучала по мрачным и осторожным взглядам шпионов Раффаэле. Как же мне не хватало его, такого страстного, такого сложного! Я пыталась выразить невыразимое и сочиняла жалкие стишки, из которых, в конце концов, неизбежно и с яростью вычеркивала строки. Нет, письмо оставляет слишком много места для фальши. Я не в силах была даже написать пару строк в ответ на письмо сводной сестры, которая считала дни до моего возвращения. Судя по всему, дома в Америке висело такое напряжение, что воздух можно было ножом резать. Я рисовала — давно этого не делала. Набрасывала пальмы, колышущиеся на легком ветру, перистые облака, более детально прорисовывала замок и верфь.
В один из дней рядом с камнем уселся мужчина с удочкой и ведерком. К счастью, до меня ему дела не было. Он тоже смотрел на воду, а может, внимательно следил за малейшими движениями лески. Я продолжала рисовать карандашом остров Ровильяно, будто в странном сне вырастающий из зеркальной поверхности моря. Я и мужчина работали в тишине. Наконец у рыбака начало клевать. Он бросил рыбу на камень рядом со мной, словно подарок. Рыба была серебристая, небольшая. Выбеленный солнцем камень тут же потемнел, будто на него положили мокрую губку. Рыба раскрывала рот, уставившись на меня бессмысленным взглядом. Мне ее стало жалко. Я не понимала, зачем мужчина бросил рыбу рядом со мной — может быть, хотел похвастаться? И действительно, он подошел ко мне с улыбкой на высушенном стихией лице, которое все равно казалось слишком молодым, чтобы обращаться к нему на «вы».
— Приготовишь себе на ужин?
— Нет, рыбка не для меня, — ответил рыбак. — Для угрей.
Он объяснил, что, если погода позволит, ночью он использует свой улов как приманку. Рыбалка для него — просто хобби, когда работа была, он зарабатывал как водопроводчик. Все это он быстро сообщил мне на диалекте, а потом попросил сигарету.
— Я не курю.
