Я смотрю сначала на бронзового императора, потом перевожу взгляд на наблюдающего, и мне в голову приходит восхитительная по своему безумию идея – поговорить с конем по душам.
– Он не лягается? – уточняю я у Медного всадника.
– Не лягается и не кусается. Он воспитанный.
– Вот и ладушки, – киваю я и направляюсь к коню.
Тот позволяет мне подойти к нему и дружелюбно обнюхивает мое лицо.
– Привет, – глупо говорю я и осторожно опускаю руку ему на шею. – Есть разговор.
Мы неспешно обходим квартал, а когда возвращаемся к ожидающим нас Славке, Медному всаднику и белой лошади, конь уже готов отправляться на законное место.
– Получите, распишитесь, – усмехаюсь я, подводя коня к его владельцу.
Медный всадник удивленно смотрит на меня, а белая лошадь грустно ржет.
– Он вернется, – успокаиваю ее я. – Но сейчас ему надо работать памятником, а тебе – барельефом, или как ты там правильно называешься.
Бронзовый император пожимает мне руку, вскакивает в седло и, попрощавшись с наблюдающим, устремляется к месту своей постоянной дислокации.
– Что ты ему такого сказал?! – изумляется Славка, когда мы доходим до Фонтанки и останавливаемся у парапета.
– Про великую миссию быть конем Медного всадника, – криво улыбаюсь я. – Про то, как горько будут плакать туристы, если не застанут их на месте. Про то, как расстроятся коренные жители. Нагнал патетики, перетер за эстетику. Ну, ты меня понимаешь.
– Нет, – жестко отвечает наблюдающий, и его взгляд становится пронзительно-острым.
Я вдыхаю, выдыхаю и почти скороговоркой выдаю:
– Они с возлюбленной живут на одном слое города. Я сказал, что не всем так везет, как ему. Тем, кому не повезло, гораздо тяжелее, но они все равно находят в себе силы исполнять свой долг там, где должны находиться. Ему повезло, поэтому он всего лишь обязан выстроить баланс между личным и рабочим, чтобы наблюдающему, то есть тебе, не пришлось балансировать его принудительно. Вот что я ему сказал.
– Да уж, – хмурится Славка и скрещивает руки на груди. – Ты в курсе, что это манипуляция?
– Это был честный мужской разговор, – упираюсь я. – Я тебе сейчас кратко пересказываю. С конем я говорил другими словами, и это не было манипуляцией. Отвечаю.
– Так и быть, поверю, – смягчается наблюдающий и спрашивает: – Ты чего сегодня такой потерянный? Чего тебе снилось, что так вышибло?
– Мы с тобой, – нехотя отвечаю я.
– Чем мы занимались? – живо интересуется он.
– Ничем предосудительным. Дело не в этом. Я запутался, какой из моих снов – реальность, а какой – просто сон? Или они все – просто? Или все реальны?
– «Все существующее – сон, все, что не сон, не существует», – вворачивает Славка очередную цитату, а затем задумчиво произносит: – Знаешь, действительно бывают просто сны, и на слое снов преобладают именно они. Но для тебя слой снов с некоторых пор служит порталом на другие слои города, поэтому многие твои сны представляют собой реальность. Хоть я и мастер слова, словами тебе не смогу объяснить, чем одни сны отличаются от других, но точно могу сказать, что на самом деле ты знаешь эту разницу. Ведь ты уже достаточно ощутил и увидел на многих уровнях Петербурга, а значит, можешь отличить одно от другого.
– Да, – соглашаюсь я и прислушиваюсь к себе. – Ты прав. Я знаю разницу.
– Мне тоже снятся обычные сны про нас, – вдруг тихо говорит наблюдающий.
– Что мы в них делаем? – прищуриваюсь я.
– Ничего предосудительного, – практически моими же словами отвечает он и ехидно добавляет: – Просто не успеваем. Я раньше просыпаюсь, чем начинается самое интересное.
– И что же, по-твоему, самое интересное?
– Ну-у-у, – тянет Славка, – я не знаю. Я же не досматриваю. Мне кажется, должно быть что-то про не мыть руки перед едой, пить сырую воду из-под крана и – о ужас! – курить за школой.
– Сразу ясно, что не досматриваешь! – смеюсь я. – За гаражами, Слав, за гаражами!
Дальше мы, как обычно, дружно ржем как кони – привередливые и не очень.
В этой серии мы знакомимся с Петром Первым в образе Медного всадника. Медный всадник – это монументальный конный памятник Петру Великому, созданный в 1768–1778 годах и стоящий на Сенатской площади. Памятник изготовлен из бронзы, а название «медный» закрепилось за ним благодаря поэме Пушкина «Медный всадник».
Медный всадник считается одной из центральных фигур мистического «петербургского текста» и за годы своего существования оброс многочисленными легендами. В частности, его называют хранителем города, который должен оставаться нерушимым и стоять на своем месте, однако иногда он спускается с постамента и скачет по улицам Санкт-Петербурга.
Без цирка же на Фонтанке (наб. реки Фонтанки, д. 3) трудно представить себе город. Это единственное в России цирковое здание, сохранившееся с девятнадцатого века до наших дней. Основатель цирка Гаэтано Чинизелли был отличным наездником и дрессировщиком лошадей. Лошади в цирке выступали всегда, с ними связана геометрия здания и даже цирковые приметы. По легенде, всем артистам цирка Чинизелли необходимо поцеловать нос лошадки перед выходом на манеж.
