Не следует думать, что я увидел типичную Францию. Вполне очевидно, что мне посчастливилось узнать эту страну с лучшей стороны – благодаря благополучному дому, где его обитатели отличаются хорошими манерами. Это я понял, когда Катрин обратила внимание на светившееся окно в доме напротив. Там тоже шёл ужин, и сидевшая за столом девица хлебала суп вполне по-русски, кланяясь каждой ложке, а не поднося её ко рту. Тут же Катрин с юмором показала детям, как сидят за столом в разных странах – в Англии джентльмены держат кисти рук на коленях, во Франции – на столе, в Америке забираются на стол локтями.
– Наверное, эта девица приехала из Америки, – шутила Катрин. Мне, конечно, было бы что добавить о российских традициях. Но лишь хозяйка дома могла позволить себе такую шутку. Потому что была примером поведения за столом не только для меня, но и для её собственных внуков: все сидели прямо, держали приборы правильно, не начинали есть раньше того, кто подавал к столу. Следовать этим правилам оказалось нетрудно и приятно. Потому что за ними была не только традиция этого дома, но и глубокий смысл.
А ведь наш российский характер, проявляемый за столом, подпортила не только советская власть со своим ноу-хау под названием ГУЛАГ, через ворота которого пропущено едва не треть населения бывшей империи. Перечитайте рассказ раннего Чехова «Глупый француз». Герой рассказа, клоун Генри Пуркуа, зашёл в московский трактир позавтракать. Заказав консоме, он обратил внимание, что русские страшно много едят.
«Пять блинов, – подумал француз, – разве один человек может съесть так много теста?» Чеховский герой вспомнил своего дядю Франсуа из Бретани, который на пари съедал две тарелки супа и пять бараньих котлет, что для нас пустяки. «Эти русские, – подумал Пуркуа, – путём обжорства хотят покончить с собой. Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Дикари!» – решил он, когда увидел, как за столами люди поедали горы блинов, сёмгу, икру…
Обжорство, как и гостеприимство, – национальная традиция. Этим всегда славилась Русь. Так выглядели русские в глазах французов. Ну, а что думали русские о французах? Всякое. Вот ещё один рассказ раннего Чехова «На чужбине». Помещик Камышев завтракает в своей столовой за роскошно сервированным столом. С ним сидит бывший гувернёр, французик Шампунь. Камышев куражится: «Французу что ни подай – всё съест: и лягушку, и крысу, и тараканов… бррр! По-вашему, всё русское скверно». При этом, Камышев не возражает, что французы – «умный народ… все учёные манерные… Француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой. Не плюнет на стол, но… нет того духу… у вас у всех ум приобретённый, из книг, а у нас врождённый. Если русского обучить как следует наукам, то никакой ваш профессор не сравняется».
Но то до революции. Что же думают русские о французах сегодня, в конце 90-х? А ничего путного об этой стране, как и о многих других, нам пока ещё сказать нечего. Ибо мы десятилетиями не ездили никуда. А ежели и появлялись за границей – то тащили туда свои убеждения, со своими привычками-ухватками, без языка и всякого желания познать страну, ибо для этого нужны не тоска и верность родине, а усилия, культура узнавания, а не отрицания. Вот о чём я думал, когда бродил без знания французского по улочкам Сен-Мало или ел в ресторанчике луковый суп и расспрашивал Гзавье об экзотическом и очень дорогом блюде из лягушек, которое, как оказалось, можно отведать только на юге Франции или в очень эксклюзивном парижском ресторане. Здесь же, в сказочном уголке французской Бретани, с помощью Гзавье я узнавал об этой стране то, чего не найти ни в каком туристическом буклете…
Ранним утром я выходил из дома и по запаху находил маленькие булочные-пекарни, где покупателей ждали только что выпеченные круассаны. Рядом уже были открыты крошечные кафетерии, где можно посидеть за чашечкой душистого кофе. Потом я отправлялся на набережную, где наблюдал за гигантскими отливами. Прямо на глазах море уходило на километры, обнажая песчаное дно. Через шесть часов десятиметровый слой воды опять будет наступать на пляж. И до могилы Шатобриана можно будет добираться уже не пешком по морскому дну, как ещё пару часов назад, а вплавь. Кстати, никто не знает, как считать этот кусочек земли, где похоронен поэт по его завещанию – островом или полуостровом? Для туристов, впрочем, висит предупреждение, что, проморгав прилив, они рискуют заночевать на островке до утра.
