Перечитывая вырезку из «The Times» обо всех регалиях Колина, моё сознание зацепилось за советское – он не пользуется никакими льготами. В частности, приезжает ко мне на сессии на метро, потому что в центре Лондона поставить машину – проблема. Честно говоря, понять такое мне трудно. Ведь, по нашим меркам, речь идёт о номенклатуре уровня первого Секретаря Союза писателей СССР. Зачем я упоминаю опять Колина Туброна? Ну, конечно, в попытке убедить читателя, что каким-то боком, виртуально, в своих помыслах, принадлежу к литературному салону Лондона, которого, впрочем, чурается сам Колин. Он, конечно, глядит на всё это со скепсисом. Это мы, бывшие советские, и в эмиграции меняемся мало.
Имя Александра Половца, издававшего «Панораму» в 1980–2000 гг., в те годы невероятно притягивало московский салон. Особенно тех, кто имел возможность выезжать и наслаждаться заграницей. Ну, а кому удавалось попасть в Калифорнию и быть гостями редакции американской «Панорамы», а затем и лично Саши Половца, считали, что поймали за хвост «жар-птицу». Без всякого преувеличения! Мне посчастливилось побывать в доме Половца, который был в течение четверти века настоящим русским домом Лос-Анджелеса. Здесь, как теперь я выяснил, жили (кто подолгу, кто день-другой) представители тогдашней советской культурной элиты. Многие из них уже ушли из жизни, стали классиками. Им поставлены памятники, их именами названы улицы, им посвящены музейные экспозиции, о них сняты фильмы… Но стены этого дома их помнят.
Московские гости любили останавливаться тут, приезжать снова и снова. Если собрать адресованные Половцу приветствия, дарственные надписи, шутливые и серьезные стихи и песни, страницы книг, ему посвященные людьми, имена которых вошли в золотой фонд русской культуры, – получится наверняка отдельная книжка. И героем её будет легендарный Саша. Тот самый, которому Булат Окуджава, человек в жизни суровый и нещедрый на комплименты, надписал свой сборник так «Дорогой Саша, у меня нет слов, чтобы выразить восхищение твоей добротой. Пусть эти песенки хоть как-то выразят мои чувства. Обнимаю». А вот Игорь Губерман: «Милый Саша, я тебя очень люблю, за всё тебе большое спасибо!» Белла Ахмадуллина: «Дорогому Саше Половцу бедное подношение в большом и прекрасном доме». «Дорогому Саше Половцу, который один выживет после неизбежной ядерной войны» – это Сергей Довлатов…
Около трехсот книг с автографами. В биографии основателя «Панорамы» сосуществование и соприкосновение стольких миров – литературы, музыки, живописи, театра, кино, политики (взять хотя бы три встречи в Белом доме с президентом Биллом Клинтоном)… Перечислю лишь некоторые имена: Василий Аксенов, Евгений Евтушенко, Анатолий Гладилин, Михаил Козаков, Саша Соколов, Михаил Шемякин, Эрнст Неизвестный, Андрей Битов, Марк Розовский, Людмила Гурченко, Вениамин Смехов… Поэты, прозаики, актеры, режиссеры. В память об этих встречах хозяин дома хранит фото, видео, аудиоматериалы. Был ли Саша Половец скептиком во взаимоотношениях с этой публикой? Конечно, нет.
Теперь отойду в сторону от воспоминаний, чтобы поразмышлять всё-таки не о салоне, а о роли скепсиса в творчестве этой публики. Уверен, скептицизм помог бы, скажем, Пригову выбраться из собственного концептуализма, в который он влез, оставаясь в России, не помышляя об эмиграции. С Приговым я встречался в Лондоне пару раз. Слушал его стихи, наблюдал, не входя в контакт. Его стихи с намеренным искажением правописания и произношения, смешили, не более, но через минуту не оставляли и следа… Концептуализм мне всегда казался надуманным, беспомощным, глубоко несчастным в попытках выразить то, что происходило. Да, именно так, глубоко несчастным. Меня воротило в нарочитых приговских от этих его не – не – не… Игра, но без энергии довести что-то до ума, до конца, с целью – во что-то не «влипнуть», на чём-то зациклиться, в чём-то утвердиться и стоять… Отстраниться от всех и от всего этим напыщенным при знакомстве: «Дмитрий Александрович»? Конечно, это род протеста в отношениях к советской власти, обёрнутый в пресловутый «концептуализм». Думаю, Михаил Эпштейн прав, подчёркивая в Пригове вот это: «Он ничего не утверждает и не отрицает, он делает двойные жесты, очерчивая очередную персонификацию и одновременно стирая ее. У него нет «позитива», на который он дерзнул бы опереться». На моё отношение к творчеству Пригова, кажется, повлияли англичане с их склонностью к скепсису, а не к протесту, осуждению, спору…
