Был ли скептиком Чехов? Я прежде упоминал, будто Чехов, робея перед Толстым, переоделся: белые штаны заменил костюмом, чтоб пророк не увидел в нём щелкопёра. Но несмотря на костюм и прихваченную перед поездкой в Гаспру шляпу, в беседе классиков всё обернулось диалогом одержимого пророка с любезным скептиком. Сын Толстого, Сергей Львович определил внимание Чехова к собеседнику во время их встреч «как почтительный, но скептический интерес». Толстой вызывал Чехова на спор, а Антон Павлович не шёл на вызов и забавлялся, слушая, как Толстой поносит Шекспира…
Чехов посмеивался над собой и в чрезмерных заботах о семье, и что слишком много думает о деньгах, и что не остаётся времени на творчество, и что допекают его разговорами о литературе – графоманы, о медицине – вовсе не пациенты. Искать драму в том, что Чехов не нашёл идеала в жизни, не нашёл Бога, оставаясь агностиком, – наивно. Ничего такого он и не искал, думаю. Советская критика, стремившаяся сделать из наследия классика литературы XIX века икону, вымарывала из чеховской биографии всё неудобное для советского ханжества, советской лжи, советского идеализма. Большинство женщин, которых он встречал, могли бы увидеть, что он над ними нежно посмеивался, трунил, не принимал всерьёз и использовал в своих рассказах. И никогда не хотел жениться. Чехов был скептиком. Они же удивительным образом этого не видели, не чувствовали, фантазировали, досаждали письмами, а то и графоманскими сочинениями. Чехов был наделён темпераментом не бунтаря, а нежного наблюдателя. В главном герое пьесы «Иванов» критики искали бунтаря. Чехов писал другое – Иванов запутался. Почему любила Саша? Саша – самка, которую самцы побеждают не силой характера, раскрашенными перьями, а жалобами… Скептик Чехов идёт по жизни с достойным и спокойным неверием. Это касалось и его жизни, и взгляда на собратьев по перу из числа современников. Легко переживая свои неудачи, да и отзывы критики, он порой, разрешал себе скептицизм по отношению к самому Толстому. Говоря о «Крейцеровой сонате», Чехов пишет, что художественные достоинствах «местами поразительны», повесть до крайности возбуждает мысль. Тут он оправдывает автора повести: человеческие дела несовершенны и несвободны от пятен. Но речь о другом – о невежестве, о том, что Толстой порой пишет то, чего не знает. Чехов не прощает Толстому высокомерного пренебрежения наукой. Чехов – писатель научной формации. Про Достоевского отзывается хорошо, но считает, что тот пишет «очень длинно и нескромно. Много претензий». А вот чего не принимал Чехов, так это сумбурные либеральные идеи: «про интеллигенцию и интеллектуалов». Такой взгляд вполне отвечает духу скептика.
Мало того, Чехов изумил меня именно тем, что оказался мудрым скептиком. Если бы я додумался до такого своевременно, то повернул бы размышления моего главного героя в «Романе Графомана» в эту сторону. В отношениях с женой Ольгой Книппер, думаю, Чехов метался, как многие из нас при женитьбе. И не исключаю, что ушёл бы от неё, если был бы здоровее, если бы прожил больше. Мудрость же его в отношениях с Ольгой заключалась в том, что он понимал – Книппер была человеком театрального круга. Он знал, что актрисам верить нельзя. Ведь они и сами себе не верят. И он прощал. А рядом с ним люди становились лучше, чем они были на самом деле. И Ольга тоже. Он умел быть щедрым, умел прощать…
Бродский утверждал: мол, да, «Раковому корпусу» есть место в великой литературе. Но войти туда Солженицыну мешал реализм. Именно скепсис помог Бродскому отыскать такой угол зрения на советскую и диссидентскую литературу. Сидя в эмиграции, он упоминал имена известных литераторов, оставшихся в России, как сноб, конечно, и с долей скептицизма: мол, Икс – плохой критик, он был хороший собутыльник, а критик плохой; Игрек – хороший парень, я его знал, но он написал плохую книгу, и так далее. Кстати, это «и так далее» – слишком часто встречающееся и у самого Бродского. Он с первых дней высылки из СССР заявлял, что не хочет связывать своё имя ни с какими политическими символами – антисоветчик, диссидент, борец за свободу, за права человека и так далее. И настаивал: «Я абсолютно частный человек». Бродский, думаю, абсолютный скептик, утверждая, что «писатель в некотором смысле не является активным членом общества, он скорее наблюдатель, и это до известной степени ставит его вне общества». Конечно, повторюсь, тут игра: я привык всю жизнь
