Нет-нет, совсем не сразу сформировался мой собственный скептицизм. В 90-е годы однажды в Лондоне попал я на вечер, где на сцене творилось вот это самое современное искусство: композитор Владимир Мартынов играл, литератор Людмила Петрушевская читала стихи, а в это время художник Алёна Романова стояла у разворачивающегося рулона бумаги и быстро рисовала то, что чувствовала. Этот рулон она не повезла в Москву, оставила мне… Совершенно абстрактные линии, складывающиеся в замысловатые конфигурации, видимо, что-то значащие для неё. Где этот рулон? То ли у друзей, где часть моей библиотеки при смене Студии, то ли сыну отдал в Гёттинген вместе с портретом «Отец и сын», который рисовал Олег Прокофьев… Наверное, теперь я уже не отыщу. Жаль… Но совершенно определённо к концу жизни ощущаю скептицизм к такого рода творчеству. Как и к выступлению Людмилы Улицкой на той встрече, принявшей участие в дискуссии, где стоял заглавный вопрос: есть ли отличие женской прозы от мужской. Нет. Я и тогда сказал – есть хорошая и плохая проза…
Мой скепсис помог мне заново осмыслить и творчество наших классиков. В первую очередь, «европейца» Тургенева, который изобрёл нигилизм, но вовсе не хотел революционных потрясений для России. Критикуя российских либералов, он выступал за реформы. Принять такое российское общество не могло. Ни сверху-снизу, ни справа-слева. Достоевский не принимал прозу Тургенева. Не только из-за почвенничества. Толстой ближе в конце жизни бросил литературу. Тургенев, умирая, написал ему письмо, в котором умолял вернуться. Хотя поначалу не принял ни «Анну Каренину», ни «Войну и мир». С одной стороны, можно копаться в эстетике прозы того и другого. С другой стороны, говоря о революционере-поэте Владимире Маяковском, скажем, критики заметили, что поражающий своей изобретательностью стих Маяковского довольно часто бессодержателен…
И с эстетикой прозы не так всё просто. Скажем, меня царапает заголовок тургеневской повести «Пунин и Бабурин», которую я упоминал выше. Это звучит хуже, чем Путин – Распутин. Поиск имён для героев – это как тонкая настройка инструментов в оркестре. Скажем, не вполне оценённый роман «Разногласия и борьба» А. Донде (Кустарёва), абсолютного скептика, захватывает и сюжетом, и фамилиями героев: профессор Тарараев, племянница Фелиция Фелициановна Мумумуева, редактор Копытман Соломон Израильевич, ещё один герой по фамилии Трататаев… Вся эта публика борется за обладание архивом поэта Свистунова.
В выборе имен Тургенев был не очень изобретателен. Возможно, созвучия в именах героев он не слышал, потому что сочинял, сидя во Франции и Германии. Наезжая же в Россию, было не до того: он пускался в тяжкие дебаты с критиками, с друзьями-единомышленниками. Дискуссии нередко кончались ссорами. С Толстым дело вполне могло кончиться дуэлью
А вот при взгляде на собственную судьбу Тургенев – завзятый скептик. Спокойно называл миражом то, за чем гонялся, когда вновь и вновь вместо того, чтобы жениться и выстроить семейное счастье, уезжал за границу, чтобы быть поближе к Полине Виардо. Только мираж на самом деле обернулся тем, что сочинять-то мог только находясь вдали от России. «Охотничьи записки», «Дворянское гнездо» «Рудин», «Отцы и дети», «Дым», «Новь», да практически всё значимое, писал во Франции-Германии. Посмеиваясь над собой: мол, Дон Кихот бежит за своей красавицей Дульцинеей, а он – за Полиной Виардо, вовсе не красавицей, а даже уродиной. Да ещё и замужней.
Но в судьбе своей дочери, Полины, родившейся в Спасском от случайной связи с белошвейкой, Тургенев скептиком не был. Сразу поселил дочь и мать в Петербурге. Когда девочка подросла, вывез Полинетту (так он её назвал) во Францию. Чтоб забыла о России и происхождении. Сначала она жила у Полины Виардо. Затем она воспитывалась в Париже под надзором гувернантки. Потом в Англии, потом опять в Париже. Тургенев принимал участие в судьбе Полинетты до самой свадьбы… Он отказался, не медля ни дня, ехать в пореформенную Россию 1861-го года, куда его звали единомышленники. Объяснял просто: я должен оставаться в Париже, пока не пристрою, то есть не выдам замуж, мою дочь. Впрочем, не исключаю, такое промедление – следствие скептического взгляда на происходящие в России перемены. Европеец Тургенев в них не очень верил.
