Ну, такой супер скептик, готовый оправдать всякие гонения, которые устраивает тоталитарный режим против свободы своих граждан. Строго говоря, подобный род коллаборационизма можно бы и осудить. Но в том-то и дело, что речь о Художнике. Бродский оценивал себя ниже, чем это делают другие. Он не боялся выглядеть хуже, чем есть на самом деле. Напрочь отверг идею, будто оказался в изгнании со своей музой. Ничего подобного, утверждал он, не было. Эмиграция для Художника – повод поглядеть на своё творчество со стороны, извне.
Скепсис, думаю, мог бы уберечь эмигрантку Лану Петерс (и совсем не в ту вегетарианскую эпоху), дочь Сталина, известную больше под именем Светлана Аллилуева. Она умерла в 2011-м, в возрасте 85-ти лет. Судьба поистине шекспировских масштабов. Со множеством повторяющихся ошибок – замужествами, бесчисленными влюблённостями, поклонниками, попросту дурачившими её, оптимизмом при первом знакомстве, при только-только складывавшихся отношениях… «Типично русское понимание дружбы – всепоглощающей и не знающей границы», как абсолютно точно подметила в книге «Дочь Сталина» Розмари Салливан.
Против такого понимания любви/дружбы была одна защита – скепсис. Светлана несколько лет провела в Англии. Увы, вместо этой английской прививки поддалась… бредовой идее вернуться в СССР. Чтобы спустя несколько месяцев просить власти отпустить её назад, на Запад. К счастью, начиналась эра Горбачёва. Он и отпустил. Чуть позже, уже в Америке, эмигрантка хвастала: «Мой дом – внутри меня!» Можно только гадать, какой это был дом, из чего выстроен, какой фундамент убеждений был под ним. Жила в миражах, так и не впустив в свой дом скепсис. Оттого и писателем не стала. Хотя задатки у Светланы были определённо.
Не так давно прочитал я воспоминания Андрея Гаврилова «Чайник, Фира и Андрей» – о Рихтере. И подумал: а ведь тут был бы уместным именно скептицизм. Рихтер же у автора воспоминаний получился глубоко несчастным, озлобленным, завистливым, со скрытыми сексуальными страстями… Раскрывать тайны такого рода – дело вкуса, конечно. Но правильнее историку музыки разбираться в главном – чего больше Рихтер принёс, сидя на Олимпе при всех вождях СССР, – пользы или вреда. Сексуальные склонности, характер завистника, жестокость – всё это второстепенно. На первом же плане роль Рихтера, как насильника композиторов, которых он играл: заставляя маршировать Шопена, Бетховена, Шумана, Равеля, Прокофьева. Главный пианист СССР, не принимая их веру, боль, протест, сострадание, нежность, любовь, воплощал сталинский стиль, музыкальную ограниченность, прямолинейность в своём исполнении. «Безупречность» игры Рихтера была ложной, мёртвой. Рихтер десятилетиями не выходил из роли музыкального пахана. А вокруг него играли маленькие рихтеры-мутанты… Понятно, на Западе к этой стороне советского исполнительского музыкального искусства относились со скепсисом. С тем самым, который никаким боком не касался менталитета российской культурной элиты…
Под конец немножко об элите нынешней России. Режиссёр Константин Богомолов уверен, что искусство, в частности, театр, кино, не имеют никакого отношения к правде. Человек куда сложнее того, каким его Художник представляет в кино и в театре. Скептицизм Богомолова доходит до края: всё искусство враньё, всё неправда. Режиссёр Лев Додин из поколения отцов, наоборот, нацелен на поиск правды в искусстве. Разные театры, разные подходы к тому, что они ищут на сцене. В этой связи лезет вопрос шире: сыновья, внуки должны винить отцов за то, что они построили в Стране Советов? Или простить их? Мне кажется, ни то, ни другое. Отцов надо пробовать понять. В отцах надо искать не их ВИНУ, а их БЕДУ. Потому жизненную правду, как я думаю, Искусство призвано искать не в последнюю очередь. И определять все достижения искусства театра, кино, литературы в поисках сути Человека, от слов ложь, враньё я бы на месте Богомолова воздержался. Хотя театральному искусству, как и литературе, докопаться до настоящего представления о душе человеческой не под силу. Ведь ЧЕЛОВЕК не знает самого себя…
