Пьеса «Макбет» в Англии особо почитаема. Она идёт в этом театре раз в два года. Понятно, с каким волнением я подходил к театру в тот вечер. То, что я увидел у подъезда, живо напомнило мне толкучку у любимовского театра на Таганке в Москве и ещё ранее – у здания театра «Современник» на площади Маяковского… А сейчас это было по нашим меркам в провинциальном Стратфорде. Публика же оказалась разной – искушённые театралы из Лондона, из окрестных городов, много старшеклассников, изучавших в этом году Шекспира. И так каждый вечер.
Харриет со своим партнёром, очень известным актёром Энтони Шеа (Макбет), играла прекрасно. В традициях английской театральной школы, лаконично, с минимумом слов, она дала такую убедительную трактовку не романтической и не сексуальной, а просто Любви, что это взрывало зал не меньше, чем слова привратника, то импровизировавшего голосом и интонациями тогдашнего премьер-министра Великобритании Тони Блэра, а то утверждавшего, что от пьянства лишь три последствия – красный нос, мертвецкий сон и обильное мочеиспускание, и что «добрая выпивка только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжёт и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даст». Иначе говоря, отшибает похоть.
В этой постановке «Макбета» было всё, что есть в жизни, – и эротика, и цинизм, и чувственность, и высочайшая драма слепо любящей жены Макбета, её готовность идти до конца, её самопожертвование и, наконец, её надлом и крушение, ибо она несла на своих плечах груз преступления мужа. Тут ещё – вопрос, что важнее: власть или желание помочь утвердиться мужу в его решимости, убив короля, завладеть короной. Тут страх увидеть любимого слабым, безвольным, испугавшимся значимости цели, которую он поставил.
После спектакля Харриет рассказывала:
– Мы очень серьёзно готовились к выступлению на сцене в Стратфорде. Наш режиссёр Грэгори Доран приглашал на репетиции участников недавней войны в Югославии. Ведь профессия полководца Макбета – война. И этим ещё определяется отношение его жены к характеру мужа – воина, всегда готового действовать смело, не рассуждая, не сомневаясь. Мы беседовали с психологом, исследующим психику преступника-убийцы. И тут открылось, например, что тот, кто отдаёт приказ убить, сам не видящий крови, психически более устойчив, чем непосредственный исполнитель. Можно только поражаться гению Шекспира-драматурга, дающего так много для актёра. И ещё я увидела в своей роли, что Великая Любовь правит миром…
Беседовали мы с Харриет на русском языке, что для неё было непросто. Но это был наш уговор – я приеду сюда, чтобы моя студентка, рассказывая о театре и городе Шекспира, использовала только русские слова и фразы. И она честно старалась выполнить это задание. К тому же ей, игравшей в пьесах Островского и Чехова, казалась естественной связь языка Шекспира с языком русских драматургов. Эта связь стала импульсом, чтобы обсудить книгу о творческом пути, которую Харриет написала, а издательство выпустило в свет. Актриса высказала довольно забавное Предположение:
– Почему мы, англичане, и вы, русские, почему мы имеем хороший театр? Потому что мы в жизни сдержаннее, чем, скажем, итальянцы или испанцы. Они эмоциональнее. Больше жестикулируют. Им не так нужен театр, их каждодневная жизнь – театр. Нам же, англичанам, как и русским, думаю, больше нужна сцена, чтобы компенсировать сдержанность… Поэтому у нас родился Шекспир, у вас – Чехов, Станиславский…
Я не знаю, права ли Харриет, но здесь, в Стратфорде, провидчески звучали слова Вена Джонсона, современника и первого издателя пьес великого драматурга, о значении Шекспира: «Ликуй, Британия! Ты можешь гордиться тем, кому все театры Европы должны воздать честь. Он принадлежит не только своему веку, но всем временам!»
На следующее утро после спектакля я вышел из гостиницы и направился в расположенную рядом церковь Святой Троицы, где под алтарём похоронен Шекспир. Было восемь часов утра. Туристы ещё не появились. Я постучал, привратник открыл мне дверь, о которой я накануне прочитал целый трактат: её навесили ещё в XV веке, а дверной молоток, как определили специалисты, аж XIII века! В эту дверь входили не только прихожане. Дверь эта порой открывалась для преступника: если ему удавалось добраться до неё раньше, чем его настигнет погоня, то он в течение 37 дней находился под защитой церкви. Таков был закон «жестокого» времени. Кстати, ещё одна деталь: никто не мог человека арестовать за дверьми его собственного дома. Надо было ждать, когда нарушитель закона выйдет на улицу. И не потому ли, судя по архивным документам, отец Шекспира, Джон, весьма уважаемый человек в городе, попав в сложное финансовое положение, длительное время даже не посещал церковь, укрываясь от должников и долговой тюрьмы за дверью собственного дома.
Итак, я вошёл в церковную дверь и через мгновение стоял у могилы великого Шекспира. Он умер 23 апреля 1616 года. На простой каменной плите под этой датой я нашёл ту самую загадочную надпись, которая не даёт покоя исследователям-шекспироведам:
