В первом очерке «Социально-философский фольклор советской интеллигенции» автор исходит из того, что независимая русская мысль существует, условно говоря, двадцать лет. Какие идеи она за это время выдвинула, обсуждая и обличая советское общество? Никаких или почти никаких, бесстрашно объявляет Кустарёв. Понятное дело, как шокирует объявление в интеллектуальном бесплодии общественной русской мысли думающих читателей метрополии. Оно, разумеется, показалось всякому беспристрастному взгляду, как любят выражаться в метрополии, словно есть такой взгляд в природе, преувеличенно несправедливым. Тут уж иные готовы были поступиться преклонением перед Западом (тайным или явным). Впрочем, такая реакция не была неожиданностью для автора очерка. Устами читателя метрополии он назовёт собственное же обвинение наглой клеветой. Но при том не отступит. Не отступит весьма странно. Поначалу он объявит о наличии исключений, например, кибернетическая критика советской общественно-политической системы в книге В. Турчина «Инерция страха», но тут же и заявит, что это уникальное как раз и не породило никакой дискуссии. Почему? Да потому что уникальное вообще не рождает дискуссий. И тогда возникает справедливый вопрос: а что же в таком случае обсуждала на протяжении двадцати лет эта самая независимая пресса – тамиздатские и самиздатские произведения, диссидентскую литературу, журналы русской эмиграции за рубежом? Ответ Кустарёва обескураживающий: «Дело в том, что все идеи, которые муссировала русская публицистика, почерпнуты из УСТНОГО ФОЛЬКЛОРА. Они давно сформулированы безвестными и бесчисленными участниками полуподпольных салонов. Они циркулируют в салонах, начиная с первых признаков исторической «Оттепели».
Вот те на! Свободная мысль, начиная со времён «Оттепели», рвавшаяся на страницы открытой советской печати, представляется бесплодной, интеллектуально несостоятельной. Ну, знаете ли, объявлять интеллектуально несостоятельной мысль, за которую по крайней мере поколение шестидесятников расплачивалось судьбой, а порой и жизнью, это значит насмерть поссориться, размежеваться окончательно и навсегда со всем светлым, чистым, благородным, что осталось в метрополии, спустя семьдесят истребительных для интеллигенции лет. Да помнит ли Кустарёв о жертвах, которые принесены в движении к посткоммунистическим свободам? Отдаёт ли должное тем, кто долгие годы был в небытие, кто отсидел сроки, кто оказался в изгнании отнюдь не по своей воле?
И помнит, и отдаёт должное. Только истина, открывшаяся в ходе свободных размышлений, Кустарёву дороже. Потому и не боится навлечь на себя гнев не только справа, но и слева, не только со стороны интеллектуалов метрополии, но и со стороны Русского Зарубежья. Оставив в стороне причитания, попробуем всё-таки, вслед за очеркистом разобраться, чему же поклонялись на самом деле в годы застоя, что обсуждали на кухнях и сгоряча в аудиториях, о чём писали на страницах русской зарубежной прессы и в подпольных изданиях метрополии, за что давались сроки и заключали в «психушки»? Вот они, эти идеи. Их добросовестно перечисляет наш публицист. Идея о русско-национальных корнях советской общественной структуры. Впрочем, тут же называется и противоположная ей идея полной чужеродности марксистского общественного проекта русской традиции. Далее, идея духовного аристократизма и принципиальной совестливости интеллигенции. И опять-таки противоположная ей идея генетической бессовестности интеллигенции. Идея тоталитарной сущности социализма, идея «гомо советикус» как особого антропологического явления, идея капитализма и реставрации капитализма в СССР как единственного способа решения его экономических проблем… Все эти и другие им подобные идеи, однако, при их серьёзном научном анализе оказываются сырыми фольклорными идеями, назначение которых в интеллектуальной жизни одно – обозначить политическую ориентацию пишущей братии при их чрезвычайной неприхотливости и умственном конформизме.
