Заметим, ситуация складывается необычная. Эмигрант-публицист Кустарёв, утверждая, что советская номенклатура вовсе не паразитирует, как бы «защищает» её. Во втором очерке, посвящённом разбору книги В. Зубова «16-я республика СССР», Кустарёв и вовсе вступается за советских людей, как таковых, отвергая существование особого вида человека под названием «гомо советикус». Такого человека не существует, как и паразитизма номенклатуры. Все эти суждения неправомерны и имеют хождение в литературе, публицистике, научных изысканиях исключительно как предмет фольклорных измышлений. Нет в природе такого: ангел с демократической структурой психики, дьявол с тоталитарной структурой психики. Это легко обнаруживается при серьёзном анализе именно работ, претендующих на научное исследование. При определении понятия «гомо советикус» Зубов в своей книге, к примеру, исключает социологический фактор, условия существования, крайне ожесточённое отношение к несогласным и… пользуется, увы, множеством именно таких фольклорных суждений, с которыми в метрополии, да и за рубежом, давно свыклись. Эти суждения неизбежны, с ними не надо бороться, их не надо разоблачать. Над ними надо размышлять. И с ними надо считаться. Иначе говоря, учёному следует не повторять и не обличать широко распространённое мнение о том или ином предмете, а лишь интерпретировать. Разумеется, социологическая интерпретация требует специальных знаний, широкой информированности, способности непредвзято рассуждать, анализировать, а не только умения писать. Зубов же, по мнению нашего публициста, взявшись за разработку темы «гомо советикус», просто повторяет мифы. Кустарёв в своём очерке, размышляя над привычными формулировками, составляющими убеждения большинства, легко находит изъяны в рассуждениях Зубова.
Взять, к примеру, фольклорное утверждение, будто советская интеллигенция – носитель любви к свободе, а все остальные – «носители полицейской сущности советского государства». Кустарёв доказывает ложность этого утверждения. Затем он берёт из книги ещё одно абсолютно обывательское суждение: «В споре рождается истина». И это неправда, уверяет публицист, потому что истина рождается в размышлениях, ещё точнее в совместном рассуждении. В споре же рождается СТАТУС. Весьма поучительны суждения очеркиста о страсти русских читателей и авторов к цитатам. С помощью цитат придаётся учёность, основательность суждениям. Цитаты в тоталитарном обществе способствуют ещё и демонстрации верноподданических чувств, единомыслия. Но такое цитирование ничего не добавляет к мысли. Книга Зубова буквально нашпигована цитатами. Их использование хаотично, бессистемно, цитаты не развивают суждений других авторов, не вступают с ними в спор, а лишь предназначаются для развития собственных мыслей, отказывая самому себе в оригинальности и самостоятельности суждений. Все эти цитаты – светские ссылки, как удачно называет их Кустарёв, с которыми должен считаться всякий здравомыслящий человек, ссылки на авторитеты, известные всем…
Размышляя над текстами Зубова, наш публицист возвращается к излюбленной фигуре советского интеллигентского фольклора «гомо советикус». На самом деле, по мнению очеркиста, советская нация была чрезвычайно разнообразна, впрочем, как и всякая другая нация. И приписывать психике человека свойства общества, в котором он живёт, – такой же фольклор, как мудрость в поговорке «каков поп – таков приход», не более. Искать теоретический подтекст в рассуждениях подобного рода бессмысленно. Его нет. Социально-политическая фольклористика советской интеллигенции становится ещё более очевидной, когда она вывозится из страны русскими же эмигрантами. Скажем, в метрополии было принято считать, что советское общество «неденежно». На самом деле оно всё равно жило по денежным законам. Только функцию денег выполняли «натуральное уважение, словесные знаки признания». Эти признаки в качестве функций денег в метрополии видны хуже, чем в эмиграции, потому что споры, языковые битвы там остаются в устном салонном быте. В эмиграции же споры за «статус» из устного быта переносятся в письменный, то есть в эмигрантскую русскую публицистику, литературу. И тут уж социально-политическая фольклористика советской интеллигенции, вывезенная эмигрантами из страны, становится очевидной.
