Как видим, Кустарёв не выставляет метропольную литературу и эмигрантскую как нечто противоречащее друг другу, не ставит одну выше другой, не отстраняется и от корней, из которых происходит его собственная публицистика. Он настроен вполне «патриотично» и переносит все заблуждения, свойственные интеллигенции, живущей в метрополии, на сумевших эмигрировать, но оставшихся, по сути, в плену тех же мифов. И это весьма увлекательно, потому что такие исследования сами по себе заставляют засомневаться в соответствии характера общества и характера людей, живущих в нём. Эта стихийная догадка, взятая Зубовым как теоретическая предпосылка, при ближайшем рассмотрении оказывается неправомерной. Стало быть, заключает Кустарёв, прямо переносить на «гомо советикус» все предполагаемые пороки советского общества, значит находиться в плену фольклорного сознания. Тип поведения и тип личности – разные вещи. Поведение определяется не только типом личности, но и ситуацией с её бесчисленными параметрами.
На самом деле те, кто В. Зубову кажутся демонами тоталитаризма, эти личности – просто участники статусной конкуренции, которая присуща всем обществам, не только советскому. И сетования на вынужденную необходимость жить среди советских людей у Кустарёва не находят поддержки. Не такая уж это трагическая неудача, возражает он Зубову. Среди других людей жить не легче, хотя и не тяжелее. И затем следует обескураживающее обобщение очеркиста: «Советские люди слишком много думают друг о друге и о самих себе в сравнении с кем-нибудь ещё. Лучше бы они попытались понять условия, в которые попали. То, что с ними происходит, зависело не столько от типа личности, сколько от условий их существования: изоляции, невежества, бедности…»
Последние две книги, послужившие поводом для выступления Кустарёва, вероятно, были удобны ему именно своей уязвимостью. Можно подумать, если бы нашлись более значительные работы, такой яркой публицистики бы и не получилось. Предположение это поверхностно: на самом деле не имеет никакого значения – хороши или плохи книги Восленского и Зубова. По выражению публициста, «они рисуют вопиюще неправдивую и поразительно правдивую картину» именно как предмет фольклористики и источник её. Это главное. Но и второстепенное не удовлетворяет Кустарёва. Он отыскивает некую близость псевдонаучной книги Зубова к… художественному произведению тем, что Зубов пробует персонифицировать явление жизни в обществе, указывая на «гомо советикус». Увы, и персонификации не получилось из-за неспособности осмыслить это явление именно как общественное. К тому же он пал жертвой импульса, тоже связанного с художественным подходом к действительности, а именно – тяги к драматизации. Тут у Зубова, возможно, литературный стиль взял верх над мыслью, которая, конечно же, совершеннее всяких художественных восторгов и драматических коллизий.
Впрочем, помимо уже упомянутого обилия цитат, наш суровый критик усмотрел в работе В. Зубова «несколько планов содержания, но только один из них автор контролирует». Вот эту его удачу Кустарёв с вдохновением подверг анализу, демонстрируя непредвзятость и доброжелательность. Но что же делать, коли и этот единственный план оказался несостоятельным. То же и с литературным стилем книги, который Кустарёв готов был, по его словам, похвалить. В конце концов, почему бы не утешить автора неудачного исследования признанием живописности, богатства языка, стилистического ряда, почему бы не поощрить человека, решившегося представить публике своё произведение. Увы, и зубовская проза, уверяет Кустарёв, отмечена тем же, чем русская литература – как эмигрантская, так и метропольная, освободившаяся от цензуры: «Слог страстный, невнятный, высокопарный, многозначительно язвительный, полный иронического словотворчества, тяжёлых каламбуров, громоздкой риторики – сплошная неврастеническая буря явно невротического свойства…»
Третий очерк посвящён социально-философскому фольклору советской интеллигенции (журнал «22», № 49). В нём Кустарёв разбирает статью В. Шляпентоха, опубликованную первоначально на английском языке под названием «Интеллектуалы как носители специфических ценностей: там и здесь». И тут фольклорное, утверждает Кустарёв, выдаётся Шляпентохом за научную концепцию, в основе которой миф, будто советская интеллигенция – это профессиональные интеллектуалы, люди особые, которые «умнее и учёнее нас». Утверждение это такое же, как ходячие истины «ничто не вечно», «всё течёт, всё изменяется» и так далее. На самом деле нет никаких оснований выделять интеллектуалов в особую социальную группу, наделяя их особой культурой, а тем более исключительными гражданскими добродетелями, признавать особую роль в обществе и в историческом процессе.
