А Петр Верховенский, этот нигилист-самозванец и шарлатан, льстиво превозносит Ставрогина: «Ставрогин, вы красавец!.. В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете… В вас даже есть простодушие и наивность… Я люблю красоту… Я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ… Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою… вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы…» И далее мы видим самоуничижение Петра Верховенского ради возвеличивания Николая Ставрогина: «Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк… Без вас я муха, идея в склянке, Колумб без Америки». Поясняя феномен Верховенского, Достоевский записывает: «Он должен быть обольстителен», «обворожителен, как демон»[115], «будущий антихрист будет пленять красотой»[116]. Писатель особо останавливается на лице своего героя, описывая его черты. Каждая из них сама по себе кажется идеальной, а между тем их совокупность действует отталкивающе: «Казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен». Примечательно, что с каждым новым злодеянием красота Ставрогина становится еще сильнее. Хроникер замечает: «Прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно “походило на маску” <…>. Теперь же <…> он с первого же взгляда показался мне решительным, неоспоримым красавцем…» «В сравнении лица Ставрогина с маской, – как пишет О.И. Сыромятников, – выразилось несоответствие его внешнего облика внутреннему духовному содержанию. Он вынужден почти постоянно скрывать свое подлинное лицо, которое естественным образом отражает вовне его внутреннее духовное состояние. А так как душа Ставрогина к этому времени разложилась почти полностью, то эта картина, как всякий вид гибнущей жизни, могла бы испугать и оттолкнуть любого человека»[117]. Впрочем, принадлежность Ставрогина к инфернальному миру отчасти все-таки высвечивалась некоторыми, мягко говоря, странными поступками этого героя: таскание за нос Гаганова, публичный поцелуй жены Липутина, укус за ухо губернатора. Хроникер замечает, что, проделывая все это, Ставрогин находился в странном, почти беспамятном состоянии, почти не контролируя себя. Укушенный губернатор запер его под арест. Сначала было тихо, но «в два часа пополуночи арестант, дотоле удивительно спокойный и даже заснувший, вдруг зашумел, стал неистово бить кулаками в дверь, с неестественною силой оторвал от оконца в дверях железную решетку, разбил стекло и изрезал себе руки». Типичные проявления одержимости и беснования!
Но вернемся к обольстительным словам Верховенского в адрес Ставрогина. За ними скрывается желание Петра Верховенского использовать Николая Ставрогина для реализации своих планов: «Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы… Мне вы, вы надобны, без вас я нуль…» Верховенский окончательно проговаривается, проронив такую фразу: «Нам ведь только на раз рычаг, чтоб землю поднять». Т. е. Ставрогин нужен как «царь на час», как ложный царь. Только для того, чтобы начать великую смуту. А дальше бесы и без него обойдутся. А истинным царем себя мнит именно Петр (Петруша) Верховенский. «Боже! Петруша двигателем! В какие времена мы живем!» – причитает Степан Трофимович Верховенский (отец Петра). «О карикатура! – обращается он к Петру. – …да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь?» «Взамен Христа» – такая перспектива нисколько не смущала Петра Верховенского. Но, видимо, Петр Верховенский метил выше. Он не тот, кто будет вместо Христа, он желает быть против Христа. Или антихристом, или дьяволом!
