Апология Нарцисса полностью

Согласно Эрнсту Юнгеру, понятие уникального личного опыта неотделимо от индивидуализма XIX века, который стал делом прошлого. В своем трактате Рабочий он доказывает, что традиционная буржуазная идеология придает индивидуальной жизни абсолютную ценность именно в силу ее предполагаемой уникальности. Однако современный субъект – это деиндивидуализированный субъект современной техники, то есть рабочий. В контексте технической цивилизации индивидуум оказывается носителем безличного, неиндивидуального, серийного и стандартизированного опыта. В качестве рабочего субъект становится «гештальтом» – чистой универсальной формой. Хотя Юнгер, разумеется, не имеет в виду, что отныне мы не можем иметь индивидуального опыта, он утверждает, что наши переживания обесценились по причине их неповторимости и невоспроизводимости. Современный индивидуум ценит только то, что стандартизировано и серийно.

Такие воспроизводимые объекты, как автомобили, всегда можно заменить; в этом смысле они обладают некоторой неразрушимостью, некоторым бессмертием. Если владелец разобьет свой «Мерседес», у него всегда есть возможность приобрести другую копию той же модели. Новые и новейшие технологии не продуцируют уникальные, незаменимые вещи, но они предлагают кое-что другое: обещание транстемпоральности и даже бессмертия, обещание, гарантированное воспроизводимостью и заменимостью. Человек следует тому же представлению о бессмертии, когда он делает серийной свою собственную внутреннюю жизнь.

Это делает индивидуальность заменимой и воспроизводимой. Если все наши переживания воспроизводимы, безличны и серийны, если аура стала униформой, то больше нет веских причин ценить ту или иную индивидуальность выше другой. Чтобы выжить в технической цивилизации, индивидуальное человеческое существо должно уподобиться машине. Машина же существует в состоянии между жизнью и смертью; будучи мертвой, она движется и действует, как живая. Поэтому машина часто выступает символом бессмертия. Хотя перспектива превращения в машину большинству кажется антиутопией или ночным кошмаром, Юнгеру это становление машиной представлялось последним и единственным шансом преодолеть индивидуальную смерть. Причем бессмертие здесь обретает уже не душа, а форма души, аура – видимая другим и не таящая никаких личных и уникальных переживаний и чувств.

В этом плане особенно характерно отношение Юнгера к институтам культурной памяти, таким как музей и библиотека, поскольку в контексте модернизма эти институты служат традиционными проводниками телесного бессмертия. Но Юнгер презирает музеи и библиотеки за их роль в демонстрации уникальных объектов, существующих вне рамок серийного репродуцирования и обладающих поэтому «достоинством курьезов» [18]. Вместо того чтобы сохранять музей как пространство приватных эстетических переживаний, Юнгер хочет, чтобы публика переключила внимание и стала созерцать технический мир в его целостности как произведение искусства. Подобно русским конструктивистам 1920-х годов, Юнгер отождествляет новую цель искусства с целью технологии: эта цель состоит в эстетической трансформации всего мира, всей планеты в согласии с единым техническим, эстетическим и политическим планом.

Юнгер описывает господство анонимной, серийной современности и появление эстетически конформистского, тривиального человечества как результаты исторического процесса, который в его описании носит фатальный, безличный и объективный характер. Однако, как уже было показано на примерах Лооса и русских конструктивистов, мы имеем тут дело с осознанными решениями и актами самопрезентации, цель которых состояла в том, чтобы преодолеть все локальные и темпоральные исторические моды, – самопрезентации человеческой формы как анонимной, репетитивной и транстемпоральной. Здесь, как и в случае фотографии, индивидуальное эстетическое решение предшествует техническим средствам, которые делают его видимым.