Хранимые в музеях произведения искусства принадлежат нашему современному миру, поскольку могут быть увидены здесь и сейчас. Но в то же время они не связаны с ним своим происхождением и, что еще важнее, никак в этом мире не используются. Существуют и другие вещи – например, городские постройки, – которые своим происхождением обязаны прошлому, но эти постройки используются живущими в них людьми, и это интегрирует их в современный мир. В отличие от них объекты, помещенные в музей, не используются в практических целях: они хранятся там как свидетели прошлого. В этом и состоит сущностная характеристика искусства: искусство переживает породившую его культуру и совершает долгое путешествие сквозь все последующие культуры, оставаясь при этом чуждым им, как некий пришелец из других миров. Музей – это Другой современного мира.
Инаковость искусства и есть то, что делает произведения искусства видимыми. Но и здесь граница между тем же самым и другим, или между обычной вещью и произведением искусства, постоянно смещается. Открытие древнегреческих и древнеримских артефактов и манускриптов привело к Ренессансу: культурный идеал дохристианского греческого искусства стал видим, тогда как средневековое искусство было объявлено неэстетичным. Позднее прерафаэлиты снова переключили общественное внимание на средневековое искусство и отвергли искусство «рафаэлитов» как недостаточно духовное. Они противопоставили средневековую коммуну современной технической цивилизации, производящей бездушные, серийные и банальные объекты. Однако вскоре после этого как раз такие объекты стали включаться в музейные собрания и экспонироваться как реди-мейды – произведения художников в диапазоне от Дюшана до Уорхола. История искусства представляет собой цепь возрождений, отказов и подражаний, движимых стремлением к инаковости. Исторические каноны постоянно пересматриваются: в них включается то, что ранее исключалось, и исключается то, что ранее включалось. Музей как институт не просто удерживает прошлое посреди современности; он вдобавок открывает перед ныне живущей генерацией перспективу загробной жизни.
Существуют два основных подхода к этой чужеродности искусства. Один из них заключается в обсуждении того, как художественные произведения прошлого отбираются и выставляются современными арт-институтами. В этом случае фокус смещается с самих произведений на их отношения с современной культурой. Критика институтов, разумеется, важна и полезна, но она сосредоточена на проблемах, которые свойственны современному миру, и игнорирует гетерогенный характер искусства прошлого. Это лишает нас возможности увидеть современную культуру как уже мертвую и музеефицированную, как специфическую культурную форму среди прочих культурных форм – иначе говоря, увидеть лицо современной культуры как маску путем сравнения ее с масками, доставшимися в наследство от исторического прошлого. Мы знаем, что мы смертны. Но история учит нас, что культура, в которой мы живем, тоже смертна. Поэтому мы можем предвосхитить смерть нашей культуры, как мы предвосхищаем нашу собственную смерть. Когда мы смотрим на свою культуру с точки зрения ее истока, мы погружены в нее и не можем увидеть ее как форму. Но, предвосхищая смерть нашей культуры, мы меняем точку зрения: теперь мы смотрим не из прошлого и настоящего в будущее, а из будущего в настоящее и прошлое. В этом случае культуры прошлого, в том числе наша собственная, предстают как панорама возможностей, среди которых субъект волен выбирать подходящую. Все культурные формации, включенные в эту панораму, дефункционализированы, и в силу этого они начинают скорее обозначать определенные субъективные позиции, нежели отражать реальные политические или экономические условия.
Конечно, сегодня кажется, что мы функционируем прежде всего как узлы информационных и коммуникативных сетей. В отношении этих сетей наша деятельность сводится к роли контент-провайдеров – вольных, если мы активно вводим в оборот ту или иную информацию, или невольных, если мы выступаем как объекты наблюдения и анализа, проводимых разного рода специальными службами. В этой ситуации акт кеносиса кажется невозможным. Удаление контента равно самоудалению. Когда мы отключаем свою информационную функцию, не остается ничего другого. Мы можем лишь поставлять контент, а форму ему придает информационный аппарат. Этот аппарат организован по иерархическому принципу: он управляется крупными корпорациями, государственной бюрократией и т. д. Похоже, у нас больше нет шанса быть суверенными хозяевами своих образов: всё, что нам остается, это быть полезными. Система всеобщего рабства кажется абсолютной.
