Это радикальное понимание возрождения было концептуализировано Николаем Фёдоровым, верившим, что все институты человеческого общества должны стать институтами заботы и подчиняться общей цели – достижению бессмертия всего человечества. Фёдоров утверждал также, что в наше время, когда техника следует логике прогресса, понимаемого как замена старых вещей новыми, один лишь музей противостоит утилитарному, прагматичному духу современности [29]. Проявляя максимальную заботу, музей сохраняет бесполезные, избыточные вещи прошлого, не находящие больше практического применения в «реальной жизни», – и продлевает существование этих вещей, делая их бессмертными. Поскольку любой человек – это прежде всего тело среди прочих тел, вещь среди прочих вещей, людям тоже может быть даровано музейное бессмертие. Бессмертие, по Фёдорову, – не рай для человеческих душ, а музей для человеческих тел. Божественную благодать заменяют кураторские решения и технология музейного хранения.
Подобно тому как руководство музея несет ответственность не только за музейное собрание в целом, но и за сохранность каждого отдельного произведения искусства, гарантируя, что все эти произведения подлежат консервации в случае, если им угрожает разрушение, государство должно взять на себя ответственность за продолжение жизни каждого отдельного человека. Оно больше не может позволить себе мириться с тем, что его граждане умирают каждый своей смертью, и с тем, что мертвые покоятся в своих могилах. Государство должно преодолеть границы, установленные смертью. Биовласть должна стать тотальной. Эта тотальность достигается путем отождествления искусства и политики, жизни и техники, государства и музея, обычного пространства и гетеропространства. Такой способ преодоления границ между жизнью и смертью ведет не к интеграции искусства в жизнь, а к превращению жизни в искусство. Человеческая история становится историей искусства, ибо каждый человек становится произведением искусства. Соответственно, люди будущего начнут усматривать свой исток не в природе, не в человеческой биологии, а в искусстве и его технике.
Фёдоров не только критиковал технику, он одновременно восхищался ею и верил в ее возможности. Так, он полагал, что техника должна сделать Землю более мобильной. В статье
Представьте теперь, что сила, посылаемая Солнцем Земле, которая ныне рассеивается в пространстве, проводится в Землю, благодаря повсеместно устроенным громоотводам-аэростатам, этим орудиям обращения солнечной силы в земную, – представьте, что солнечная сила, проведенная в Землю, изменяет плотность Земли, ослабляет узы ее тяготения, дает, следовательно, возможность влиять на самый ход Земли и делает Земную планету электроходом; и вот существо, прежде только взиравшее на небо, становится пловцом в небесных пространствах, и человеческий род в совокупности делается кормчим, экипажем, прислугою Земного корабля. [30]
На первый взгляд, образы музея и корабля – очень разные и даже противоположные друг другу. Но можно вспомнить понятие гетеропространства, предложенное Мишелем Фуко, который использовал его как по отношению к музею, так и по отношению к кораблю: согласно Фуко, и тот и другой представляют собой гетеротопические пространства, аккумулирующие в себе время [31].
