Но старший лейтенант увидел на ремне аппарата бирку с надписью «Егоров» и, ничего не сказав, вышел. Промолчал и Сергей. Подумал: «А может, и пронесет. Егоров парень исполнительный, аккуратный. Уж если у него и случится какой грех один разок, ему простят. Не то, что мне. На меня бы сразу навалились: не слушаешь, что тебе старшие говорят. Только вчера выговор объявили за плохое отношение к технике, а ты сегодня опять отличился. С таким отношением к технике у вас, солдат Сухарев, дело не пойдет...» Ну, и в таком же духе.
Командир дивизиона вспомнил, наконец, о нем, о Сергее Сухареве.
— Телефонист, — позвал он, — связь с батареями есть?
— Так точно, товарищ майор.
— Передавайте команду: «Дивизион, к бою!»
— Слушаюсь! Ландыш, Ландыш! Я Незабудка. Слушай мою команду!..
Сергей старался сразу же точно запомнить команду, и майору ни разу не пришлось поправлять телефониста: все передавалось им точно.
Наконец на «переднем крае» наступило затишье. Теперь можно было отпустить трубку от уха, покурить, отдохнуть. Сергей размял затекшие ноги, с удовольствием сел на катушку кабеля. Подошел к нему Рогуля, присел рядом.
— Закуривай, — предложил Сергей.
— Не курю.
Прозвучала команда «отбой», и Сергей, взвалив на плечи аппарат, наушники, пошел сматывать линию. В город солдаты вернулись поздно.
Вечером следующего дня в ленинской комнате состоялось дивизионное комсомольское собрание. Секретарь комсомольской организации дивизиона подробно говорил о том, как работали на учениях комсомольцы, и предложил обсудить поведение ефрейтора Егорова.
— Но его же здесь нет, — сказал кто-то, — без него неудобно...
— Дайте мне сказать, — прозвучал вдруг взволнованный голос.
Все обернулись. Бледный, с плотно сжатыми губами, стоял Сергей Сухарев и невидящими глазами смотрел на товарищей.
— Егоров — честный человек, — сказал он, — он замечательный товарищ. Во всем виноват я.
И Сергей рассказал все, как было, не утаив ничего.
— Я сказал все. Пусть меня накажут. Я знаю, я это заслужил.
В ленкомнате поднялся шум и продолжался он довольно долго. Когда старшина заглянул туда, чтобы позвать командиров отделений, он понял, что у комсомольцев идет серьезный разговор, и, чтобы не мешать ему, тихонько закрыл дверь.
...Утром Сергей Сухарев прямо после завтрака отправился в санчасть. Егоров чувствовал себя уже лучше, но еще температурил.
— Ну, как прошли учения? — спросил он.
— Хорошо. Я пришел тебя обрадовать. Тебе объявили благодарность.
— За что?
— За то, что больной помог товарищу, выручил и его и все подразделение.
— Ну, — смутился Егоров, — это пустяки.
— Нет, Виктор, это не пустяки, у нас в связи это называется контакт.
И Сергей крепко пожал руку друга.
Когда кузнеца Николая Подгурского призвали в армию, в военкомате офицер осмотрел его с ног до головы и вздохнул:
— Что же это ты, братец, ростом не вышел. Не знаю, как мне и поступить с тобой. Знаешь, настоящий солдат должен быть крепким, сильным, способным на подвиг. Времена такие...
Мечтал Николай попасть в морской флот, как и многие его товарищи. Решил, что теперь не пошлют. И не послали. Попал в парашютно-десантную часть.
Но и здесь не обрадовались:
— Маловат больно...
Однако в части оставили. Стал Подгурский парашютистом.
На погонах у него эмблема — парашют с двумя самолетиками по бокам. Эмблемой этой гордятся все, кто ее носит. Известно ведь, что десантники-парашютисты — люди отважные. Гордится своим званием и рядовой Подгурский.
В прошлом году летом готовилась часть к воздушному параду в Тушино. Последняя репетиция. В самолетах парашютисты. Среди них Подгурский. Курс — на Тушино. В окошке распластался до горизонта зеленый ковер Подмосковья: кропится белыми россыпями поселков, поблескивает синими стеклышками прудов. Стрелка на часах подбирается к десяти. Взмахивает белым флажком штурман из своей кабины. Открывает дверь. Внизу — бездна. Звенит над дверью звонок: «Пошел!» Вторым прыгает Виктор Кузин, из одной роты с Подгурским. Третьим — Подгурский.
Тугой ветер подхватывает тело, мягко уносит от самолета. Несколько мгновений, и толчок: раскрылся парашют. И вдруг что-то непостижимое. Что-то белое захлестывает лицо Подгурского. Подгурский в отчаянье стаскивает с себя белую пелену и чувствует: парашютный шелк. Цепляясь за одежду Подгурского, погасший купол чужого парашюта медленно соскальзывает вниз. Внизу на постромках человек...
Бывают такие мгновения, когда мысль и действие сливаются почти воедино. Он успевает вцепиться в парашют и, чувствуя руками огромную тяжесть, снова заглядывает вниз. Кто же там?
— Кузя, ты?
— Я, — слышится слабый голос Кузина.
— Не бойся! Не отпущу!
Мускулы у Подгурского напряжены до предела. В руках груз почти что в центнер. Пальцы немеют. Стоит их разжать — и человек внизу обречен. Но пальцы Подгурский не разжимает. Они у него сейчас крепкие, как металл, словно скованные его волей.
