Когда капитан Сивидов, инструктор по парашютизму, впервые увидел Воробьева, он восхитился:
— Вот это гигант! Из тебя, парень, настоящий прыгун выйдет. Сразу вижу!
Заслужить такую похвалу Сивидова — большая честь. Сивидов очень уважаемый в полку человек, ибо храбр и имеет «верный глаз» на людей. И если уж оценит, не ошибется.
А у сибиряка Воробьева и вправду вид очень внушительный. Кажется, распирает его такой великой силищей, что того гляди расползется по швам гимнастерка. Раз сказал Сивидов, значит в самом деле будет из Воробьева толк. Так решили все.
Началась подготовка к прыжкам. Прыгать с парашютом — дело сложное. Без опыта здесь туго. Нужно уметь и прыгнуть правильно, чтоб о борт самолета не удариться, и кольцо вовремя выдернуть, если понадобится, и ловко управлять постромками, приспосабливаясь к ветру, да и приземлиться нужно уметь так, чтобы потом не было вывихов да синяков. Целая наука! Поэтому будущих парашютистов вначале тренируют на специальной десятиметровой вышке — тренажере.
И вот настал день первого прыжка с тренажера и для Воробьева. Когда он появился на площадке башни, рослый, широкоплечий, все стоящие внизу невольно залюбовались им.
— А ну-ка, Леня, покажи класс! — крикнул кто-то из ротных однокашников.
Но Воробьев неуверенно потоптался на площадке и, вдруг повернув к стоявшему за спиной на очереди своему приятелю Николаю Киселеву покрасневшее лицо, прошептал испуганно:
— Боюсь! Ей-богу, боюсь!
Когда его все-таки уговорили прыгнуть, то прыгал с таким видом, словно расставался с жизнью.
Новость была необыкновенная: Воробьев испугался! Вот тебе и «верный глаз» Сивидова. Ошибся все-таки! Разговоров было на несколько дней. Если уж с тренажера Воробьев застрашился, как же тогда с аэростата? Там высота не десять, а все пятьсот метров.
Секретарь комсомольской организации роты Иван Оверченко морщил лоб: что же делать? Станет Воробьев «отказчиком» — позор для всей роты. Подозвал Николая: «Знаешь, брат, придется твоего дружка обработать. Давай помогай!»
И обработка началась. Пришлось ребятам становиться артистами. Подсядут «бывалые» на койку к Воробьеву и пошли судачить: как это здорово прыгать с аэростата. «Чувствуешь себя как птица!» — скажет один. «Как бог!» — добавит другой. «Петь хочется», — заметит третий. «И совсем, совсем не страшно». А Сергей Маяков, самый маленький в полку солдат, сделает страдальческое лицо и театрально сокрушается: «Вам хорошо — скоро снова прыгать будете. А меня в санчасть ложить собираются. Вот обида!» Но Маякова вовсе и не собираются класть в санчасть: просто так наговорил, ради задуманного дела.
Даже Сивидова к игре подключили. Придет в казарму и начнет рассказывать, как прыгал первый раз, как боялся, а потом до того понравилось, что даже во сне падал с койки, грезя, будто с самолета. На Воробьева и глазом не покосит, словно разговор этот никак его не касается.
И вот подошел канун этого «страшного» дня — первого выезда на площадку для прыжка с аэростата. На укладку парашютов шел Воробьев, как на каторгу. Молчал. Руками двигал медленно, словно во сне. На висках его от напряжения надулись синие вены.
Ночью долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, сопел.
— Боишься? — спрашивал его с соседней койки Николай.
— Боюсь!
Долго молчали.
— Коль, а Коль! Все-таки, наверное, бывали случаи, когда разбивались при нервом-то прыжке?
В казарме захихикали.
— А у нас в деревне одна старуха с печи упала. Тоже разбилась! — пошутил кто-то.
Утром всех повезли за город в поле, где покачивалось под ветром подвешенное на тросе мягкое светлое туловище аэростата.
И вот настала для Воробьева страшная минута. Входят в гондолу Воробьев, Оверченко, Николай Киселев и старший лейтенант Панов. Легонько дрогнула и поплыла гондола в далекую небесную высь. Все меньше становятся внизу люди, автомашины, дома, все шире горизонт, необъятней земля и небо.
Оверченко с веселыми ужимками рассказывает про какого-то гармониста, который во время игры выкатывает от натуги глаза. Хохочет Николай, смеется старший лейтенант. Может быть, рассказ Оверченко не так уж и смешон, но ведь решили заранее: в гондоле должна быть самая что ни на есть непринужденная обстановка. Только что толку-то! Превратился бедный Воробьев в монумент: ни один мускул на лице не шевельнется, а в глазах его огромное голубое небо, насквозь промерзшее страхом.
— Приготовиться! — коротко командует аэронавт.
— Есть приготовиться! — звонко откликается Оверченко.
— Пошел!
Короткий толчок гондолы, и нырнул вниз черной тенью, оставив на память о себе озорную улыбку, словно так и не успел высмеяться.
— Приготовиться!
Воробьев недвижим.
— Воробьев! Встать! Приготовиться! — командует Панов.
Медленно, невероятно медленно разгибаются колени, словно это не колени, а заржавевшие шарниры. Шаг к дверце стоит полжизни. Теперь только полшага! Глаза тонут в бездне. Пальцы сами хватаются за борт, сжимают его железными тисками, и нет силы, которая смогла бы их сейчас разжать.
