Внизу на поле люди, задрав головы, напряженно всматриваются в крохотную коробочку гондолы пол. аэростатом. Справа белым бутоном плавно опускается парашют Оверченко. Почему же не прыгает следующий? Но вот прыгнул. Нырнула вниз черная точка, и тотчас вспыхнул над ней белый купол. Следом прыгает третий. Четвертого нет.
На барабане лебедки кольцо за кольцом наматывается трос. Аэростат пошел на снижение. Четвертый не прыгнул.
К опустившейся гондоле со всех сторон бегут солдаты.
— Кто не прыгнул? Из какой роты?
Увидев Воробьева, дивятся:
— Такой здоровый и струсил! Вот чудеса!
А он неловко оправдывается: боялся, мол, за парашют.
Подошел Сивидов:
— Ну-ка, давайте ваш парашют, я сам с ним прыгну, чтобы вы видели, что парашют подвести не может.
В казарме он всюду натыкается на хмурые взгляды. Никто не пытается с ним заговорить первым. Даже друг Николай и то сторонится Воробьева. Ребята недовольны. Еще бы! Отказчик — позор для всей роты. И потом ничто не унижает человека в глазах других так, как трусость. Особенно в армии.
— Эх, ты! Сибирь позоришь! — только и сказал ему ефрейтор Григорьев, земляк его.
А крохотный Маяков протянул метлу и сказал, сурово поджав губы:
— Мы там потрудились, а ты давай-ка здесь. Здесь у тебя, наверное, лучше получится.
Вечером, подняв на Николая страдальческие глаза, Воробьев с тоской спросил:
— Коля, а Коля! Что же мне теперь делать?
— Прыгать!
— Прыгать нужно, и ребята все простят, — сказал ему в тот же вечер Оверченко.
На другой день в роте разбирали вчерашнее учение. Вспоминали ошибки, давали оценки.
Воробьев долго ворочался на своем стуле, сопел и вдруг поднял руку:
— Товарищ капитан! Я вчера... Я вчера был трусом. Я не могу больше! Я прыгну. Честное слово, прыгну! Иначе, иначе...
И, не найдя слов, грузно сел на место, утирая рукавом вспотевший лоб.
Вопреки армейским порядкам, ему дружно зааплодировали.
И вот снова утонул в голубом небе светлый красавец аэростат. И снова, всматриваясь в темную коробочку гондолы, ждут на земле люди прыжка очередной четверки. Ждут с любопытством, с волнением. Теперь уже не только рота, весь полк знает, что сейчас намеревается прыгать Воробьев.
Первый, второй, третий... четвертый!
— Четвертый! Прыгнул!
— Ура! — загалдели в воробьевской роте.
...Он даже забыл убрать парашют. Волоча его за собой, он неуклюже, косолапя, бежал по полю, похожий в своем комбинезоне на медведя, а лицо его полыхало солнцем.
Задыхаясь от бега и волнения, он неловко вытянулся перед старшим лейтенантом Пановым, забыв козырнуть, и выпалил:
— Товарищ старший лейтенант! Рядовой Воробьев первый прыжок совершил.
И вовсе не по уставу сам первый схватил руку Панова обеими своими огромными ручищами и сжал до хруста.
Отдышавшись, спросил:
— А можно мне еще разок? Сейчас?
— Не боитесь?
— Нет! Что вы! Теперь уже никогда не буду бояться!
Когда рассаживались по машинам, к Воробьеву подошел, как всегда, суровый капитан Сивидов и сдержанно заметил:
— Я же говорил, что из тебя выйдет настоящий десантник.
Капитан был доволен.
Взвод заканчивал разминирование большого участка колхозного поля, где когда-то шли жаркие бои. Солдаты сносили на отведенный квадрат мины и снаряды, оставленные немцами при отступлении, складывали их в пирамиды, подводили шнур к взрывателям.
Подполковник стоял на кромке поля, внимательно следил, как работают саперы.
— Все в укрытия! — подал он команду, когда в штабель был уложен последний снаряд.
Солдаты побежали к блиндажу. Подполковник спокойно взял в руки шнур, чиркнул зажигалкой, поджег обнаженный конец белого фитилька. Красный пятачок огня качнулся на ветру, потом как-то неестественно сжался и спрятался под толстым слоем изоляции. Казалось, он погас совсем, но подполковник знал, как обманчиво это впечатление для человека, не посвященного в тайны минерного дела. Огонек не погас! Нет, он невидимой змейкой побежал внутри шнура, с каждой секундой приближаясь к запальникам. Уходя, минер, прячься в укрытие! Через несколько минут зажженный твоей рукой огонек достигнет своей цели, и тогда над полем, где сейчас лежат безобидные с виду болванки снарядов и мин, взметнется столб огня, страшный взрыв потрясет все вокруг, и град смертельных осколков накроет тебя.
Подполковник еще раз окинул взглядом поле, где были сложены снаряды, и бросился к укрытию. Он бежал широкими прыжками, отсчитывая в уме секунды. Вдруг он почувствовал под ногами что-то скользкое, потерял равновесие и упал на снег. Он попытался встать на ноги, но страшная боль сковала его тело, и подполковник бессильно опустился на землю. Усилием воли он заставил себя еще раз подняться, но снова адская, нечеловеческая боль свалила его. Правая нога, раненная еще в дни военных походов, нестерпимо ныла и совсем не хотела подчиняться.
Подполковник бросил тревожный взгляд на часы. До взрыва оставались считанные минуты. Если он будет ползти по полю, то все равно не успеет добраться до блиндажа. Осколки снарядов и мин неизбежно настигнут его, и тогда — конец.
