Три дня, проведенные в одиночестве, без товарищей, показались Долбенееву бесконечно долгими, как вечность. Он закрывал веки, силясь забыться сном, но из темноты за ним неотступно с укором следили строгие, чуть печальные глаза дружка Щербакова. Они. казалось, не мигая, осуждающе смотрели ему в самую душу. Долбенеев поднимался с нар, долго ходил, перебирая в памяти все недолгие дни своей службы. Неудачно, нехорошо сложилась она у него. Почти с первых дней он как-то не попал в общую колею солдатской жизни, работал и учился спустя рукава, непрестанно находясь в отстающих.
И только когда Долбенеев приходил в ленинскую комнату, а его дружок Щербаков растягивал мехи баяна, в глазах у него вспыхивали веселые огоньки. Долбенеев подсаживался рядом с баянистом, чуть запрокидывал голову и, прищурив глаза в улыбке, начинал петь. Пел он вдохновенно, с такой задушевной теплотой и неподкупной искренностью, что даже самые непримиримые шахматные вояки отставляли в сторону доски и, зачарованные, слушали песню. Может быть, за эти берущие за самое сердце песни сослуживцы и прощали многое Долбенееву. Правда, комсомольцы несколько раз говорили на собраниях о том, что рядовой Долбенеев относится к службе с холодком, нет у него такого старания, как у других. Но он как-то безразлично относился к этим замечаниям: знал, что в душе товарищи любят его за хорошие песни и, конечно же, не накажут строго. Да они и сами сразу после собрания обычно усаживались в кружок, просили Долбенеева спеть что-нибудь красивое, задушевное.
Долбенеев прошелся по комнате, открыл форточку. Сухой, терпкий ветерок принес запах увядающих листьев. Вдруг где-то в соседнем помещении запела гармонь. Ее минорный голос вливался в раскрытую форточку, манил, звал солдата к себе. Долбенеев прислушался: видно, это Щербаков растянул мехи баяна. На душе у солдата стало совсем тяжело. Участники самодеятельности готовились к концерту в районном клубе, а он на гауптвахте. Как всегда, в программе Долбенеев выступал первым. Исполнив одну песню, он возвращался на сцену под дружные хлопки зрителей и снова пел. Наверное, и на этот раз в клубе будут девушки с фабрики. Ну, конечно же, придет и та синеокая, которую он, получив увольнение, провожал прошлый раз после концерта.
Невеселые мысли Долбенеева прервал лязг замка. В камеру шагнул дежурный.
— Можете выходить, — неприветливо усмехаясь, оказал он и подал ремень в знак того, что срок ареста прошел.
Застегиваясь на ходу, Долбенеев побежал в ленинскую комнату. Он рывком отворил дверь и замер у порога. На маленькой тесной сцене вокруг баяниста стояли ребята. Но, увидев вошедшего, Щербаков как-то резко и сердито сжал мехи баяна, и он, тоскливо всхлипнув, умолк. В комнате установилась такая тишина, что стало слышно, как стенные часы отщелкивают секунды да где-то за стеной торопливо, с хрипотцой сыплет словами репродуктор.
Никто не бросился навстречу Долбенееву, не протянул ему руки для пожатия. Долбенеев постоял минуту в нерешительности, потом как-то неестественно повернулся на каблуках, дернул на себя дверь и выскочил во двор. Холодный вечерний ветер мокрым языком лизнул его в лицо. Долбенеев чувствовал, как горят его щеки, залитые жарким румянцем стыда. Он медленно прошел вдоль аллейки, опустился на скамью. Из-за низкой тучи выглянул надломленный диск месяца, бросил на землю острый луч света, отодвинул поближе к деревьям темень. Чья-то узкая тень качнулась и замерла рядом. Долбенеев поднял глаза. Рядом с ним стоял старшина.
— Скучаете? — присел он, свертывая папироску.
— Нет, зачем же. Воздухом дышу, — в тон ему ответил Долбенеев.
— Ну, дышите, дышите, вам это сейчас очень даже полезно.
— Да, уж конечно, — по привычке резко отозвался солдат и сразу умолк.
— Вот и я про то же говорю. — Старшина чиркнул спичкой.
Маленький кусочек света вырвал из темноты его метелочки усов, острый подбородок и узкие, чуть прищуренные в доброй улыбке глаза.
— Смотрю я, Долбенеев, на вас и удивляюсь, — продолжал старшина, — по всем статьям, можно сказать, солдат: голосом папаша с мамашей не обидели, фигурой тоже подходящий удался, а вот сознание немного не того. Умный вроде вы парень, а простых вещей не понимаете...
— Да понимаю я все! — приподнялся со скамьи Долбенеев.
— Сядь, — вдруг неожиданно перейдя на «ты», сказал старшина и дружески положил ему руку на плечо. — Послушай, что скажу. Был я когда-то молодым, первогодком в армии. Характер у меня, вот как у тебя, тогда тоже имел норовок. Вот и подвел он меня однажды под большую беду, этот характер.
А дело это случилось во время войны. Стояли мы в одном селе на Украине. На фронте в те дни установилось временное затишье, такое, как обычно бывает перед большой баталией. Выйдешь ночью на улицу, прислушаешься — тишина, покой. Кузнечики в траве щелкают, будто и нет на свете никакой войны. Только ракеты красные, зеленые, желтые чертят темное небо, сыплют на землю зерно холодных искр.
И вот вызывает меня однажды командир, дает пакет, приказывает: доставить его артиллеристам точно в ноль часов и сорок минут.
