Сегодня вечером, когда солдаты уже укладывались спать, Анатолий потуже затянул ремень, поправил на голове пилотку и вышел на улицу. Он нарочито медленно прошелся вдоль дорожки, закурил папироску, с наслаждением несколько раз затянулся густым дымом и, бросив окурок на землю, растоптал его каблуком. Потом оглянулся по сторонам и, никого не заметив, смело побежал к забору.
— Ткаченко! — вдруг услышал он властный оклик. — Вернитесь назад.
Анатолий вдруг почувствовал, что ему стало нестерпимо жарко, будто кто-то невидимый прикоснулся к щекам горячей ладонью. Ткаченко остановился, рывком расстегнул ворот гимнастерки, потом резко повернулся и, минуя окликнувшего его сержанта Мурашина, прошел в палатку.
Солдаты, слышавшие строгий окрик сержанта, поняли все. Они встретили Ткаченко молчаливым укором. Никто не проронил ни слова. И это молчание было, пожалуй, тяжелее самых обидных слов. Оно вывело и без того возбужденного Анатолия из равновесия. Он окинул товарищей вызывающим взглядом, шагнул на середину палатки. Ткаченко меньше всего думал сейчас о том, что совершил недопустимый проступок, попытавшись самовольно уйти из расположения части, и, не стесняясь никого, злобно бросал в лица товарищей обидные слова.
— Ну, вот что, дорогой друг, — вспылил, наконец, и Фаиз, — поговорил немного — и хватит. Ложись спать, так лучше будет...
Ткаченко покосился на Исхакова, но, ничего не ответив ему, молча разделся, лег.
...В палатке давно уже все спали, а Ткаченко все ворочался с боку на бок, видимо думая о чем-то своем.
— Не спится? — тихо спросил его Мурашин.
Ткаченко промолчал.
— Ты на меня не сердишься? — сержант приподнялся с подушки.
— Нет, зачем же, — примирительно ответил Ткаченко. — Ты поступил правильно. На твоем месте я сделал бы то же самое. Ведь ты же отвечаешь за порядок в палатке...
— Ну, спи, завтра рано подниматься, — прошептал Мурашин.
Ткаченко тяжело вздохнул и, видимо успокоенный этим минутным разговором, быстро уснул.
А к Владимиру Мурашину сон все не шел. Он лежал с открытыми глазами, слушал, как ровно и глубоко дышат спящие в палатке солдаты, и думал об Анатолии Ткаченко.
Тяжелый характер у парня. В первые дни их совместной службы командир подразделения не мог нахвалиться этим солдатом. Исполнительный, волевой, находчивый в любом деле, Ткаченко был примером для многих солдат. И вдруг неожиданно для всех он самовольно ушел из части, а вернувшись в казарму, нагрубил всеми уважаемому старшине Лобанцеву.
В тот же вечер в подразделении состоялось комсомольское собрание. Владимир и сейчас хорошо помнит, как горячо, взволнованно говорили выступавшие солдаты.
— Ты что думаешь, если солдат нарушит дисциплину, он только сам себя опозорит? — горячился Василий Колесниченко. — Всей части этот позор. Значит, ты пятно на всех нас наложил своим поступком... Соседям в глаза теперь из-за тебя стыдно посмотреть. А еще комсомолец...
А Виктор Шамриков тогда предложил исключить Ткаченко из комсомола. Правда, собрание не поддержало его: нельзя же за один проступок так жестоко наказывать человека. Но все присутствующие решили: если Ткаченко еще раз допустит подобное, ему больше не носить комсомольского билета...
Анатолий, казалось, понял свою вину. Он дал слово исправиться и вот опять не удержался. Если бы его не остановили сегодня, он бы наверняка ушел самовольно в город.
Одним словом, не может Ткаченко держать сам себя в руках, видно, не хватает еще у человека силы воли, и надо искать к его сердцу особый ключик.
С такими мыслями и уснул Владимир Мурашин. Он, конечно, не знал, что в эту ночь также долго не спал и секретарь комсомольского бюро Фаиз Исхаков, думая о том, что надо к Анатолию Ткаченко найти какой-то свой особый подход и что одним обсуждением проступков на комсомольском собрании такого человека, как Ткаченко, конечно, не исправишь. Но в эту ночь Фаизу так и не удалось найти «ключик» к характеру Ткаченко. Нашел он его совсем неожиданно.
На другой день после вечерней поверки Ткаченко подошел к командиру подразделения:
— Сегодня у нас тренировка в секции. Разрешите отлучиться, — попросил он.
— Нет, — командир нахмурил брови. — Останетесь в части.
Анатолий вернулся в палатку печальный, задумчивый. Уж лучше бы командир дал ему сразу пять нарядов вне очереди, но не лишал возможности заниматься спортом. Еще с детства Анатолий увлекается гимнастикой. А здесь, в армии, он под руководством опытного тренера уже выполнил норму первого разряда и сейчас, готовясь к соревнованиям, начал работать по программе мастера спорта...
Невеселые размышления Анатолия прервал Фаиз Исхаков. Он присел рядом с Ткаченко, положил ему руку на плечо.
— Не отпустил командир? — Исхаков участливо заглянул Анатолию в глаза. Ткаченко промолчал. — И правильно сделал. Очень правильно. — Фаиз прищелкнул языком.
— Конечно, правильно, — вздохнул Анатолий. — Я разве что говорю...
— Слушай, Анатолий, — вдруг горячо заговорил Исхаков. — А что, если сделать так. Мы пойдем к командиру, попросим, чтобы он тебе разрешил ходить на занятия. От комсомольского бюро попросим, понимаешь?
