Взял я пакет, подтянул потуже ремень, перекинул через плечо автомат и двинулся в путь. И только это, понимаешь, вышел на улицу, а навстречу любушка выплывает. Из санбата. Ну как тут пройдешь мимо, когда сердце замирает? Кажется, всего минутку постоял я с ней у плетня, а к артиллеристам-то и опоздал на целых четверть часа. Прочел их командир бумажку, что в пакет вложена была, подзывает к себе двух бойцов и говорит, указывая на меня:
— Арестуйте его и препроводите в трибунал.
Как после выяснилось, в приказе том было сказано открыть строго в назначенное время огонь по врагу, отвлечь его внимание на себя, чтоб наша разведка тем временем незаметно смогла уйти в тыл неприятеля. А я, выходит, своей болтовней да недисциплинированностью чуть не сорвал вон какое важное дело.
Я свою ошибку, парень, в те же дни кровью перед однополчанами искупил. На всю жизнь запомнил, да и другим всегда заказываю: в армии солдат должен точнее что ни на есть преотличных часов исполнять приказ.
Старшина снова чиркнул спичкой, раскуривая потухшую папироску. В свете желтенького огонька его глаза показались Долбенееву немного задумчивыми и грустными, а лицо, изрезанное легкой сеткой морщин, было теперь каким-то добрым. Оно почему-то вдруг напомнило солдату старика отца, который так же, как и этот старшина, прошел всю трудную войну.
— Запомни, солдат, — тяжело вздохнул старшина, — можно утерять деньги — не беда, еще заработаешь. Но доверие командира потеряешь, честь свою солдатскую уронишь — не человек ты, а так себе, тряпка... Ребята-то, видишь, не приняли тебя. Хорошо поёшь, не спорю, а только человеку одной песней не прожить, его труд кормит, честность перед товарищами украшает... Ошибку всегда надо честно признавать и на людях исправлять, не прятаться в аллейках. Знаешь пословицу: «На миру и смерть красна!» То-то...
Старшина медленно поднялся и неторопливо пошел в помещение. А Долбенеев все еще сидел на скамье, смотрел ему вслед и думал о том, что вот и этот уже немолодой человек, прошедший жизнь по суровым дорогам войны, всеми уважаемый в части, исправный служака, сказал ему то же, о чем много раз говорил командир, товарищи по роте, комсомольцы.
Долбенеев рывком поднялся со скамьи, пробежал пальцами по пуговицам гимнастерки и снова направился в ленинскую комнату. Он решительно прошел через весь зал, остановился около сцены, бросил на притихших солдат открытый взгляд.
— Товарищи, ребята, — заметно волнуясь, сказал он, — слово солдата даю, никогда больше не подведу ни командира, ни вас...
Щербаков передал кому-то баян, спрыгнул со сцены, крепко обнял дружка. А через минуту комната снова наполнилась звуками песни. Молодой, задорный голос пел о большой, суровой, но честной дружбе, вере в человека. И ему вторили низкие басы баяна.
Старшина стоял у окна, слушал эту песню и в такт ей качал головой. «Теперь парень пойдет на поправку», — тепло улыбаясь, шептал он.
А гармонь уже пела что-то веселое, задорное. Стройная мелодия вырывалась из раскрытого окна и, расправив крылья, плыла в ночной тишине.
Уже первые слова Анатолия Ткаченко удивили солдат. Он стоял среди палатки в расстегнутой гимнастерке, заложив руки в карманы брюк. Глаза его горели недобрым блеском, на широком лбу пролегли две глубокие морщинки.
— Вы небось думаете: вот сейчас Ткаченко начнет себя бить в грудь и каяться, — криво усмехался Анатолий. — Ах, дорогие товарищи, прошу прощения, я действительно виноват. Довольно! Хватит с меня опекунов! Не маленький, сам могу ответить за свои поступки...
Секретарь комсомольского бюро Фаиз Исхаков молча слушал Ткаченко. Он-то хорошо знал этого человека — вспыльчивого, неуравновешенного.
Анатолий еще совсем ребенком остался без родителей. Отец ушел на фронт в первый день войны, и больше семья не получила о нем никакой весточки. Когда немцы подходили к их родному городу, мать собрала в узелок детское бельишко, взяла на руки сына и вместе с такими же, как она, беженцами пешком отправилась в соседний поселок.
Когда они уже подходили к окраинным домишкам поселка, откуда-то из-за низкой тучи вынырнул самолет с черными крестами на крыльях. Поднимая смерч густой, тяжелой пыли, он пронесся над самой землей и снова нырнул в облака, а на дороге остались лежать сотни окровавленных трупов.
Осталась там и мать Анатолия. Кто-то из взрослых, не знакомых Толе людей подобрал потерявшего чувства мальчика и отнес в поселок. Потом мальчик долго ехал в набитом такими же детишками вагоне, не понимая, куда его везут и почему нет мамы.
Воспитывался Ткаченко в детском доме, потом учился в ремесленном. Вокруг него были хорошие, задушевные товарищи. Да и сам Анатолий тоже неплохой паренек, но, видно, страшные события первых дней войны наложили на него тяжелый отпечаток: Анатолий был вспыльчив, не сдержан на слова и поступки.
