— Это как же так? — удивился Ткаченко. — Вчера ругал меня, а сегодня вот что надумал. Что-то я не пойму тебя.
— А чего здесь не понять? — улыбнулся Исхаков. — Ошибся человек — поправили. Но мы верим, что ты нас не подведешь... Не подведешь ведь, а?
— Не подведу, — Ткаченко поднялся со скамьи, взял руку Исхакова в свою большую сильную ладонь, крепко пожал ее. — Честное комсомольское, не подведу...
Через пять минут Фаиз Исхаков и Василий Колесниченко — командир отделения, в котором служит Анатолий Ткаченко, стояли перед командиром части.
— А кто мне поручится за то, что Ткаченко больше не повторит своих проделок? — выслушав их просьбу, спросил командир.
— Я поручусь, — ответил Колесниченко.
— И я за него даю слово, — Исхаков утвердительно кивнул головой.
— Хорошо, — согласился командир. — Пусть будет по-вашему.
Исхаков нашел Анатолия в аллее маленького парка, разбитого солдатами еще ранней весной на опушке соснового леса. Ткаченко медленно ходил по усыпанной песком дорожке, нервно покусывал ногти на пальцах. Он на минуту замедлил шаги, потом бросил на Фаиза вопросительный взгляд и снова опустил глаза.
— Садись, поговорить надо, — Исхаков опустился на широкую скамью в тени дерева. Анатолий присел рядом.
— Ты мне кто? — медленно заговорил Фаиз, старательно подбирая русские слова. — Товарищ или нет? Ну зачем молчишь? Отвечай, пожалуйста.
— Конечно, товарищ, — застенчиво улыбнулся Ткаченко, не понимая еще, к чему клонит разговор секретарь бюро.
— Нет, не просто товарищ, — нахмурил брови Фаиз. — Ты комсомолец и я комсомолец. Ты солдат и я солдат. Значит, ты мне как родной брат. Всем брат, всему подразделению. Понимаешь?
Ткаченко согласно кивнул головой.
— А может брат обмануть брата, ответь, пожалуйста? По глазам вижу, скажешь: нет. И я так думаю. Все так думают. Мы тебе верим: не подведешь больше комсомольцев и все подразделение. Поручение за тебя дали командиру от всей комсомольской организации. Иди, пожалуйста, занимайся тренировкой — командир разрешил... Иди, иди, зачем будешь время терять?..
Анатолий молча поднялся со скамьи и пошел вдоль аллеи Но по тому, как благодарно глянул он на Фаиза и как дрогнули его по-девичьи пухлые губы с черной строчкой только-только пробивающихся усиков, понял Исхаков: заговорила в душе Анатолия совесть, проснулось гордое чувство личного достоинства. И Фаиз скорее сердцем, чем разумом, почувствовал: теперь этот паренек уже никогда не подведет своих товарищей, хоть сегодня, хоть вот сейчас можно идти с ним в самый жаркий и тяжелый бой.
...Мы сидим с ефрейтором Исхаковым в маленькой уютной комнате заместителя командира по политчасти. За окном ветер перебирает голые ветки тополя, раскачивает телеграфные провода, и они гудят ровно, монотонно, как струны большого контрабаса. Исхаков только что вернулся с работы. Его гимнастерка местами измазана маслом, а руки, большие, сильные, еще хранят тепло слесарного инструмента.
— Вы спрашиваете, как несет теперь службу Анатолий Ткаченко? — Исхаков улыбается. — Нашли мы «ключик» к его характеру. Любит Анатолий спорт, а он ведь тоже человеку дисциплину прививает. Исправился Ткаченко. Отличником боевой и политической подготовки стал. И гимнаст замечательный.
Фаиз Исхаков еще долго рассказывает о том, как четко выполняет Анатолий Ткаченко каждое задание, а я сижу и думаю: много значит найти к душе каждого человека «ключик», разбудить в нем совесть, чувство ответственности за себя, за коллектив, в котором ты живешь и трудишься. И, может быть, не всегда этот «ключик» лежит в президиуме общего собрания, которое обсуждает проступок товарища.
Случай этот произошел далеко от казармы, но уже через час о нем знало все подразделение.
А случилось вот что. Рядовой Поляков ехал в трамвае. Широкоплечий, в ладно скроенной гимнастерке с голубыми погонами и серебряными крылышками на них, Поляков стоял посредине вагона, ухватившись рукой за никелированные поручни. Он поминутно косил взглядом на затянутое вечерними сумерками окно вагона, как перед зеркалом, любуясь своим отражением, поправлял и без того ладно сидящую фуражку.
Перед трамвайной остановкой Поляков бесцеремонно оттолкнул стоящую рядом женщину, сошел на подножку вагона.
— Осторожнее, товарищ, — спокойно сказала женщина.
— Подумаешь, неженка! — презрительно усмехнулся Поляков и спрыгнул на мостовую. Но следом за солдатом вышел пожилой мужчина.
— Прошу вас, задержитесь на минутку, — мужчина преградил дорогу Полякову.
— А ты кто такой, чтоб вмешиваться? — вспылил Поляков.
— Не «ты», а «вы», — мужчина строго глянул на солдата. — Это во-первых. А во-вторых, я офицер запаса и хочу сделать вам замечание.
— Шагай-ка ты, дядя, куда тебе надо, а ко мне не приставай. Я и так в кино опаздываю...
— Поляков, как не стыдно? — укоризненно шепнул ему один из сослуживцев. — Извинись, слышишь?
— И ты в учителя метишь! — сердито ответил Поляков и зашагал к театру.
Из кино Поляков вернулся радостный, возбужденный. Щеки его горели румянцем, в глазах светились искорки смеха.
