Перед строем матросов дивизиона движения, рядом с офицером, стоял худощавый светловолосый старшина с новенькими погончиками на плечах. Рабочее платье из грубой серой парусины, видно еще ни разу не стиранное, топорщилось, делало его смешным и неуклюжим. Казалось; возьми брюки, поставь их — они так и будут стоять одни, без человека.
— Старшина второй статьи Фокин, — инженер-капитан-лейтенант повел рукой в сторону новичка, — назначен к нам командиром третьего отделения котельных машинистов.
Закончив официальную часть представления, офицер подтолкнул легонько Фокина и, улыбаясь, добавил:
— Как говорится в подобных случаях, прошу любить и жаловать!
Молодой старшина покраснел и опустил глаза. Но это длилось одно лишь мгновение. Вскоре смущение прошло, и Фокин начал внимательно рассматривать своих новых сослуживцев. Вот и моряки его отделения. Он узнал их по цифре «3», которой заканчивались боевые номера, нашитые на нагрудных карманах.
В общем строю дивизиона отделение занимало совсем маленький участочек. Всего лишь несколько шагов. Но именно за него, за этот участочек, он, Александр Фокин, полностью теперь отвечает перед командиром, экипажем корабля, перед всей Родиной.
...В кубрике тишина. С подволока падает ровный, мягкий свет синих ламп. Между коек, расположенных в два этажа, неслышными шагами меряет палубу дневальный: Фокину не спится, и он долго наблюдает за дневальным. Это матрос из третьего отделения. Тонкая длинная шея, веснушки. По неуклюжей бескозырке, по тому, как она надета — ровно и почти до ушей, Александр определяет: матрос молодой. Старослужащие, те носят бескозырку лихо, чуть набекрень.
«С чего же завтра начать?» — мучила Фокина мысль. Хотелось как можно скорее взяться за дело. «Прежде всего надо со всеми поговорить, посмотреть личные дела...» Вспоминалось Фокину напутствие командира котельной группы старшего инженер-лейтенанта Панова:
«Отделение, которое вы принимаете, не на плохом счету», — говорил офицер. Но когда он тут же начал перечислять, за что старшине следует взяться по-настоящему, не откладывая, и при этом загибал один за другим пальцы, то их не хватило.
Бывают нарушения распорядка дня — проследить, кто их допускает, пресечь. Не очень дружно живут между собой матросы отделения — позаботиться о спайке. На занятиях скучают — сделать занятия интересными. На комсомольских собраниях отмалчиваются — надо как-то расшевелить моряков, добиться высокой активности. Шлюпку не любят, спортом занимаются мало — значит надо увлечь, показать пример самому. И еще, еще...
И вот теперь, слушая, как похрапывает безмятежно сосед по койке, Александр думал о том, что завтра же соберет матросов, поговорит по душам. Все они комсомольцы — значит поймут его, поддержат.
Будут, пожалуй, и такие, для кого одной беседы окажется мало. Фокин прекрасно понимал это, у самого когда-то не «ладилась служба». Все почему-то выходило не так, как требовал старшина. Закурит — и уже замечание. Здесь, оказывается, курить не полагается. И надо же быть такому совпадению: когда по трапу спускался старшина, у насоса, который обслуживал матрос Фокин, появлялись подтеки масла. Но «пропесочили» Фокина раза два на комсомольском собрании за подобные «случайности», и дело пошло на лад. И закуривал всегда там, где надо, и насос больше не подводил...
«Вначале, возможно, придется наказать одного-двух нарушителей воинского порядка, вытащить их на бюро, оказать помощь отстающим в учебе... — думал Фокин. — Глядишь, через месяц-другой отделение станет отличным».
Утром Фокин первым выбежал на физзарядку. Полной грудью вдохнул свежий пьянящий воздух. И какая же вокруг красота! О борт корабля тихо плещутся волны. По заливу скользят первые лучи солнца. С криком носятся вокруг крейсера чайки. Они то парят высоко над мачтами, расправив свои белые крылья, то, завидев добычу, камнем падают вниз...
Рядом с Александром, выполняя команды, доносящиеся из репродуктора, занимаются матросы его отделения. Среди них трое — новички. Они всего лишь сутками раньше старшины прибыли на корабль. Держатся вместе. И все время оглядываются по сторонам. Высокий, смуглый норовит все потрогать, обо всем сразу же узнать. Другой, полный, белобрысый, лениво вращает руками, приседает, лишь чуть-чуть согнув колени. На лице полное равнодушие. А третий— худенький веснушчатый паренек. Сжав зубы, очень усердно выполняет все упражнения. Даже лоб покрылся испариной.
В кубрик матросы возвращаются шумные, разогретые. Новички цепляются ногами за комингсы: есть на палубе такие металлические выступы. По трапам спускаются медленно, держась обеими руками за поручни. Не то, что старослужащие, которые преодолевают трап мигом, с ловкостью акробатов!
Фокин смотрел на подчиненных ему людей и все думал, думал...
