Исчез добровольно, что было отягчающим обстоятельством, но при этом вовсе не пропал из виду, а продолжал жить рядом, на тех же улицах, и дедушка с бабушкой видели, как он гуляет по их общему району с новой женой, живет новой жизнью.
Сердцу не прикажешь. Я не сразу поняла эту фразу. Я догадывалась, что речь тут о том, что с сердцем не поспоришь, что если влюбишься в кого-то – все, тут уж ничего не попишешь (и если разлюбишь – тоже).
Но поняла я это уже подростком, когда мы с отцом отправились в субботу в бар на улице Мандри, где отец всегда заказывал курицу в панировке и пататас бравас[30].
Мы обсуждали кино, не помню точно, какой фильм – может, «Гордость и предубеждение», или «Четыре свадьбы и одни похороны», или «У зеркала два лица», в общем, какую-то романтическую комедию. В моем юношеском мозгу все эти истории преломлялись следующим образом: самое прекрасное, что может выпасть на долю человека, особенно женщины, это легкое помешательство, переворачивающее жизнь с ног на голову.
Когда отец допил вермут и мы направились к машине, я, под впечатлением от всех этих невозможных кинолюбовей, спросила у него, что он стал бы делать, влюбись он в кого-то с первого взгляда. Прямо вот взглянул на эту женщину – и сразу понял, что хочет прожить с ней всю жизнь. Он посмотрел на меня с редким для себя выражением, чем-то средним между страхом и тревогой. Он не сказал: «Такого не бывает», или: «Вот что бывает, когда смотришь слишком много кино», хотя мог бы сказать и то и другое и был бы прав. Но он потупился и печально, будто разом обессилев, ответил, что не знает, но что все что угодно отдаст, чтоб только этого с ним не приключилось.
Мне его ответ показался совсем не романтичным, так я ему и сказала и даже разозлилась на эту прозу жизни. Уже в машине, выезжая с парковки, он сказал, что одну дочь уже потерял и что сыт по горло этой романтикой.
Влюбиться страшно. Об этом – все хорошие и плохие сериалы, все фильмы, что показывают на вечерних киносеансах, все книги с разочарованными героинями, которые не отваживаются влюбиться, – но на самом деле только и желают, что любить и быть любимыми, – и романтические истории, где в главной роли – сломанные куклы и хрупкие мужчины в ожидании возмездия. Но в реальной жизни это желание постоянно все контролировать не влечет за собой никаких поэтических и кинематографических изысков. Это просто раздражающая защитная сетка. Она бесит.
Страх влюбиться перешел от отца ко мне. В моем воспитании чувств, основанном на родительском наследстве, этот глубокий страх перед невозможностью поступить иначе, невозможностью
Хоть в юности я и любила фильмы – оды романтической любви, в повседневной жизни я всегда была настороже, избегая определенных ситуаций.
К примеру, старалась не видеться с некоторыми мужчинами, если можно было без этого обойтись. Я не то чтобы боялась, хотя, может, и боялась, но главное – перспектива этих встреч влекла за собой возможность потери контроля. Со мной могло что-то случиться (что именно – я точно не знала).
В противовес общепринятым восторгам перед первыми свиданиями, сладостному волнению и пресловутым бабочкам в животе, я на них всегда испытывала тошноту и самый настоящий ужас. В том полубезумном состоянии было что-то мне самой непонятное.
Сама эта мысль кажется нелепой, но в делах любовных мне не помешала бы процентная статистика, чтобы просчитать сценарии дальнейшего развития отношений. Примерно так я бы проанализировала полученные данные: «Подобные социальные взаимодействия в двадцати процентах случаев ведут к возникновению взаимной симпатии». Или более пугающе: «Если встреча происходит после семи часов вечера и вместо кофе участники употребляют вино, то вероятность возникновения взаимной симпатии возрастает на пятнадцать процентов».
Но, разумеется, ничем подобным я не располагала, так что минимизировать риски удавалось не всегда – под влиянием обстоятельств и из-за невозможности избежать некоторых социальных взаимодействий.
Я научилась скрывать свои чувства и притворяться. Симулировала спешку и беспокойство. Если меня захлестывали сильные эмоции, я немедленно придумывала способ их приглушить. Мне не приходилось для этого особенно напрягаться: эти стратегии сами возникали из какой-то молчаливой темноты и казались мне приобретенным рефлексом, от которого невозможно избавиться.
Когда я спрашивала себя, зачем так поступаю, в конце концов мне всегда удавалось убедить себя, что такое поведение обоснованно.
Со временем я догадалась, что, видимо, где-то существует слепое пятно, к которому у меня нет доступа.
И все же страх влюбиться, который я переняла из легкомысленных сериалов, мерк по сравнению с другим страхом – что по причине влюбленности, которой вполне можно было бы избежать, отказавшись от приглашения выпить кофе, я окажусь на заколдованном острове, сбежать с которого никому не под силу.
По большому счету, я боялась не любви, а боли, поражения.
Из некоторых ситуаций, как из космических миссий, вернуться невозможно.