Когда я была маленькая, он раз в неделю забирал меня из школы. Садясь в машину, я не задавала лишних вопросов: я и так знала, куда мы направляемся, адрес отскакивал от зубов – в Caprabo на улице Энкарнасьон, где мы обычно проводили пару часов. Я везла тележку и терпеливо ждала, пока мой отец изучал ценники, штрих-коды и сроки годности. Мы всегда покупали острые Doritos с чили – extra hot[35], гласила упаковка, – и дома я ела их, стараясь продемонстрировать отцу, что я уже взрослая, прямо как он, и могу запросто есть острое.
Ряды товаров в Caprabo – самое яркое мое воспоминание о вечерах с отцом. Пока другие дети ходили с родителями в кафе или в парк, мы шатались по супермаркету. Постепенно я решила, что интересую отца лишь как компаньон по продуктовой охоте. Это умозаключение объяснялось, в основном, молчанием, которым меня дома встречала мать.
– Чем занимались? – спрашивала она.
Я отвечала, что ходили за Doritos или что отец разрешил мне самой загребать совочком замороженные продукты, продававшиеся на вес: артишоки, пирожки с тунцом, картошку фри.
Мать никогда ничего на это не говорила, и ее молчание меня тревожило. Позже я поняла, что таким образом отец разделял со мной счастливейшие моменты своей жизни, и все же это было довольно странное времяпрепровождение.
В семье все крутится вокруг взаимных ожиданий, а у моего отца никогда никаких ожиданий от меня не было. Он был доволен, что я худая и спортивная, но никогда не ожидал от меня ничего большего, чем погрузить совочек в морозилку с артишоками и вытащить самые мясистые, прячущие мякоть под белой панировкой.
Я всегда втайне завидовала детям, которые ощущали, что родители давят на них, требуя успехов. Фразы вроде «Мой отец хотел, чтоб я стал врачом», «Мать записала меня на балет, не спросив моего мнения» пробуждали во мне любопытство. Конечно, в большинстве случаев такого рода желания содержат в себе нечто дурное, что со временем превращается в груз, который дети волокут на своих плечах, вынужденные отвечать за неудачи родителей и исполнять чужие мечты. Но в этих ожиданиях кроется ощущение семьи, а у меня никогда не было даже их.
Я никогда не ощущала никакого давления, меня никогда ни к чему не подталкивали. Хорошие оценки воспринимались как нечто само собой разумеющееся; снимая копию с табеля, хранившегося у матери, отец не выглядел ни гордым, ни не гордым. Мои спортивные успехи тоже принимались как должное. Позже – да, пошли комментарии вроде «надо было тебе больше времени уделять теннису, ты так хорошо играла» или «как хорошо тебе давалась художественная гимнастика, жаль, ты ее бросила, как и все остальное». Мне часто приходилось слышать такое в детстве, и так оно и было: мне всегда быстро наскучивали языки, друзья, игры, семьи, мужчины, и я вновь отправлялась на поиски, будто не могла успокоиться и остановиться на чем-то одном. Это напоминало какое-то болезненное отклонение от нормы.
Быть может, мой детский мозг стремился покорять новые высоты, чтобы меня наконец увидели и выдали мне удостоверение настоящей дочери. Думаю, я втайне верила, что если освою санскрит, немецкий, английский, французский, квантовую физику, фехтование и горные лыжи, то хоть какое-то из этих достижений заставит их сказать: это моя дочь. Признать мое существование. С детьми, которых не замечают, такое бывает: они часто думают, что их делает невидимыми какой-то недостаток, от которого необходимо избавиться.
А еще желание ощутить себя частью семьи всегда играло со мной злую шутку во время семейных фотосъемок. Некоторые ситуации выводили меня из равновесия; например, когда кто-нибудь кричал: «Давайте семейное фото!», я отодвигалась, потому что слово «семья» не было моим и я не знала, как на него реагировать. Я дожидалась, пока мой отец, Клара и Инес сфотографируются втроем, слово «семья» сменится командой: «А теперь давайте все вместе!», и только после этого присоединялась к группе. Я знала, что к этой группе, ко «всем», я точно принадлежу, и, думаю, с ранних лет во мне возникло убеждение, что в моей власти освободиться от этого неопределенного слова и стать частью «семьи».
С двенадцати до шестнадцати лет я изучала сан- скрит. Вспоминая, какой восторг у меня вызывал этот язык, я думаю о письменности деванагари, в которой согласные всегда крепятся к горизонтальной линии вверху – они никогда не бывают одни, эта линия их поддерживает. Быть может, в санскрите, как и в остальных своих занятиях, я тоже искала, за что ухватиться.