Это стремление коллекционировать достижения, способности, места и людей осталось со мной навсегда, потому что быть дочерью – это навсегда, а еще потому, что, когда родители уходят или становятся менее значимыми фигурами в твоей жизни, всегда найдется кто-то еще, кто заставит тебя балансировать на тонкой грани между «существую» и «не существую». К примеру, партнеры. Не любовь не перестает, а тень родителей. И все же попытки оправдать все свои жизненные неудачи трудностями с родителями кажутся мне нелепыми и даже инфантильными. У такого оправдания, как и у любого другого, есть срок годности, и я не верю в вечную ответственность родителей, но верю в то, что страх закладывает в нас определенные поведенческие паттерны. Страх и одиночество.
Чрезвычайно легко ступить на этот путь достигаторства и так никогда с него и не сойти, будучи убежденной, что изначальный внутренний недостаток, вылившийся в отсутствие ценности, нужно непременно компенсировать табелем со списком заслуг и достижений.
Нужно только набраться терпения, научиться ждать, и какое-то из них непременно наделит тебя ценностью. И тогда ты будешь счастлива.
Две недели спустя после того, как я начала писать эту историю, я в первый и единственный раз зашла в чулан моего отца, в этот причудливый музей умирания. Помимо двух холодильников с почти уже просроченными продуктами там обнаружилось несколько фотоальбомов. В этой башне из обувных коробок, подумала я, живет все, что осталось от наших семейных воспоминаний. Я предложила отцу помочь разобрать коробки, но он быстро отказался: уже в апреле, через месяц, он выйдет на пенсию, и тогда у него будет куча времени, чтобы этим заняться.
В тот единственный раз, когда я вторглась во владения моего отца, мне бросился в глаза коврик перед входной дверью, как будто она вела не в чулан, а в дом. На желтом фоне – заглавными буквами надпись HOME, что на английском значит «дом», а на каталонском – «мужчина».
На Луне осталось семьсот девяносто шесть предметов. Семьсот шестьдесят пять из них родом из США.
Луна превратилась в самую настоящую свалку из-за пробела в законодательстве, которое не регулирует (и никогда не сумеет урегулировать) то, что мы забываем.
Чарльз Дьюк оставил на поверхности спутника фотографию, портрет своей семьи, сделанный прямо 23 апреля 1972 года. Думаю, он, как и я, верил, что фотографии продлевают жизнь тому, что мы любим.
Каждый год Луна удаляется от Земли на 3,78 сантиметра. Иногда мне хочется, чтобы она вдруг улетела далеко-далеко, исчезла совсем и в качестве мести оставила нас в темноте, чтобы те, кто видел ее и позабыл, никогда больше ее не увидели.
Мы не помним ничего из того дня, когда приходим в этот мир. И очень жаль: получается, что рассказ о том, как мы родились, находится полностью во власти других, вплоть до самых мелких деталей: крик, плач, грязь, пуповина.
В каноническом рассказе о моем рождении моя мать, как только меня кладут ей на грудь, первым делом спрашивает: «Доктор, скажите, у нее все пальцы на месте, на руках и на ногах?» А затем: «Почему она такая страшная?»
Всю беременность моя мать провела за чтением журналов вроде «Быть родителями», в которых не было фотографий новорожденных, а если и были, то дети на них были уже причесаны и одеты, и от глянцевых страниц, казалось, исходил запах детского мыла, приглашая читателя засвидетельствовать чудо – чистую и красивую семью. Эта фраза запала мне в память – «Почему она такая страшная?», хотя, надо признать, за ней всегда следовало уточнение: «Потом ты стала хорошенькой, но поначалу, когда только родилась, была страшненькая».
Ответом на мои многочисленные вопросы о моем рождении всегда был рассказ от первого лица единственного числа, в нем никогда не фигурировал партнер, мужчина. Дядя с тетей появлялись позже, и бабушка с дедушкой, и Мерседес, моя крестная, которая, взглянув на меня, предрекла: «Эта девочка, когда вырастет, будет красавицей». Мерседес, дедушкина сестра, много лет спустя сказала мне, что розоватое родимое пятно на левой ягодице, вылезавшее из-под купальника и вгонявшее меня в комплексы, сделает из меня танцовщицу. Чтобы доказать свою правоту, она взяла фломастеры Carioca и нарисовала поверх пятна сине-зеленую бабочку, а потом сказала, что теперь у меня нет больше отговорок: придется стать танцовщицей, чтобы все могли увидеть бабочку. Я поняла, что на самом деле посыл ее был таков: у всего есть две стороны.
В университете я познакомилась с женщиной, которая вела курс по психологии, посвященный детству и привязанности. Она одолжила мне папку с планом курса, и я попыталась – безуспешно – заполнить опросник вместе со своей матерью. На обложке папки красовалась надпись: «Для создания и укрепления связи и отношений». Из множества вопросов мне удалось добиться от матери ответов лишь на три.