После того, как она сотни раз обшарит взглядом весь альбом, будто ее желания достаточно, чтобы найти недостающий фрагмент паззла, чтобы он вдруг материализовался. Ведь альбом рассказывает, как все было на самом деле. Поэтому о другом мужчине в белом пиджаке никто ничего не узнает, неизвестно даже, кто это такой. Он просто пятно, скрытое за силуэтом женщины. Вообще говоря, если судить по косвенным признакам, этого мужчины и вовсе не существует. Семейные альбомы с их избирательностью напоминают архивы, а архивы – это власть. Власть решать, какие события пройдут отбор, чтобы затем превратиться в священное Прошлое, а какие нет.
Но в каждом архиве есть лакуны, и именно по ним часто можно прочесть историю, которую кто-то хотел стереть. Так что, выходит, фотоальбомы не рассказывают о том, как все было на самом деле: они представляют собой продуманный рассказ от лица того, кто этот альбом составил, решив предварительно, какие события заслуживают остаться в памяти семьи.
Полный, без лакун, архив возможен лишь в теории, как политический жест.
Просила ли о чем-то девочка? Нет, девочка ни о чем не просила.
Просил ли о чем-то мужчина в белом пиджаке? Возможно, и он не просил. Разве что, может быть, не исчезать. Но это зависело не от него, а от хозяев этого повествования, а это были не цветы и не девочка. И, конечно же, не он сам.
Да, я родилась не от цветов, но, годами листая страницы этого альбома, глядя на пустоты и подлог, я все пыталась найти ключ к своему детству. Я возвращалась к альбому вновь и вновь, будто за время моего отсутствия что-то в нем могло измениться, и принималась листать страницы, ища указания на человека в белом пиджаке – так люди, бывает, пересматривают знакомый фильм в надежде, что он закончится по-другому. Как будто в один прекрасный день там должна была появиться новая фотография, которая объяснила бы все. Я рылась в шкафах, в ящиках письменных столов и комодов в доме бабушки с дедушкой, но все мои находки лишь утверждали тишину и его отсутствие.
У Чеслава Милоша есть известная фраза, содержащая в себе чрезмерную дозу лжи и романтизма, которая всегда казалась мне несправедливой. Она гласит, что, когда в семье рождается писатель, семья прекращает свое существование. В этом есть правдивое зерно – в том смысле, что писатель рассказывает свою историю общественности, а общественное по определению противостоит частному – в данном случае, семье. Но Милош упускает, что мы, писатели, не изобретаем семейную историю, а лишь передаем дальше то, что нам известно. Изобретают ее другие, а мы хотели бы изобрести ее сами, связать воедино все эти пропуски, случайности и несуразности. Но нам достается лишь то, что достается, простая изъеденная временем правда, передающаяся из поколения в поколение.
Так что придется мне поспорить с Милошем: семья прекращает – или начинает – свое существование, когда в ней появляется рассказчик, а эта фигура вовсе не обязательно совпадает с фигурой писателя. К примеру, моя мать – великая рассказчица наших семейных историй, а я выросла, ища ответы в альбоме, сшитом одной-единственной нитью повествования – ее желанием изменить прошлое, чтобы у меня был другой отец, который не ушел бы из дома, который не бросил бы ее – как же было бросить ее вот так? Если подумать, это вполне законное желание. Но что за историю можно написать, руководствуясь одним лишь горячим желанием?
Историю того, чего не существовало. Чего в реальности не было.
После того как моя мать вычеркнула из истории моего отца, рассказ о ее жизни тоже стал неполным; таким образом она вычеркнула часть своей жизни, товарища по отпуску, который больше не катался с ней на лыжах перед 23-F, не посещал тайские храмы, не гулял по садам из «Эммануэль». Даже в родзале, на этих кадрах, хранившихся не в альбоме, а в ее памяти, его больше не было.
Может ли фотография заменить историю?
Рождение девочки кажется отдельным событием, но его нужно связать с новой версией семейной истории. Из всего вышесказанного вытекает простая математическая задачка: что остается, если убрать из альбома одного отца и заменить другим?
Но аудитории семейного фотоальбома все события уже известны, и ей нужно всего лишь услышать этот перечень еще раз, чтобы все сошлось и в будущем фотография заменила историю.
Если убрать из альбома одного отца и заменить другим, остается ложь.
Как-то раз я в шутку заметила, что если для меня воплощением отца, первого мужчины в моей жизни, стал белый пиджак, то откуда же мне уметь выстраивать отношения с мужчинами.
В моей детской голове мужчины, отцы, никогда не были понятны и не находились рядом, они всегда маячили где-то вдали. Нужно было что-то предпринять или предпринимать постоянно – потереть волшебную лампу, хорошо себя вести, быть красивой, быть умной, краситься, не давить, – чтобы мужчины появились в твоей жизни и, главное, чтобы не ушли.
Окончив университет, я написала диссертацию об Альбере Камю, а точнее – о его посмертном неоконченном произведении под названием «Первый человек».