Быть может, я могла бы заставить его переступить эту границу. Нам, женщинам, свойственно винить себя в том, что мы не сумели чего-то сделать. Чтобы стать отцом, нужно перестать быть маятником, это то, что ожидается от отцов. Я попросила его стать отцом. Моим. Хоть его и не было на горизонте.
Эпигенетика исследует, в частности, передачу травмы из поколения в поколение. Неясное наследство, которое, хоть формально и не является частью нашего ДНК, может изменить его интерпретацию.
Если бы ДНК состояло из букв, которые складывались бы в слова и фразы, эти слова и фразы были бы генами. А знаки препинания – это эпигенетика.
Некоторые генетические мутации не меняют интерпретации генов, то есть смысл фраз остается неизменным, а другие меняют его и таким образом оказывают влияние на уровень активности генов.
По большому счету, эпигенетика повышает или понижает активность генов, определяет, будет ли тот или иной ген проявляться, и если да, то с большей ли или меньшей силой. И вот это как раз передается из поколения в поколение.
Это абсолютно новая идея, которая меняет наше восприятие жизни. Я представляю себе ее как тень, которая всюду следует за нами, и неважно, видим мы ее или нет. Она не принадлежит нам, но связывает нас с болью наших предков.
А ведь именно запятые, точки и восклицательные знаки практически незаметно делают из одной фразы совершенно другую.
Это слепая, незнакомая боль, потому что истоки ее нам неизвестны. И все же эта боль, доставшаяся нам по наследству, – тоже часть нас.
Амадора все в отцовой ветви моей семьи очень любят. Он овдовел в 1935 году, остался один с тремя детьми да так никогда больше и не женился. Он заботился о них до конца своих дней. Младшей из детей была моя бабушка Роза; отец стал для нее самым любимым человеком.
Мне мало что о нем известно, но я точно знаю, что по меркам своего времени он был необычным мужчиной: в те времена отцы не причесывали дочек и не готовили им еду.
Он больше не женился. Когда его спрашивали почему – отвечал, что был очень занят заботой о детях.
Имя Амадор означает «любящий», и эту любовь он оставил в наследство своим детям. На фотографиях он всегда с тростью, худой, как птичка, в слишком просторных брюках. Дети вернули ему любовь: старость его была безбедна и окружена заботой.
У него были голубые глаза, рассказывала бабушка, но ни один из детей их не унаследовал. Только мой отец – через поколение.
Мой прадедушка Амадор покончил с собой через два дня после того, как ему исполнилось шестьдесят девять, не оставив предсмертной записки. Бросился с балкона в доме моей бабушки в световую шахту и разбился.
Никто из его детей, даже много лет спустя, не мог говорить о том случае. Эту историю вкратце, без лишних деталей, рассказал мне отец, когда я начала писать эту книгу.
Никто не задал главного вопроса: когда? Речь не о конкретном дне и часе, когда это произошло, а о том, когда человек начинает убивать себя.
Он умер мгновенно. Я попыталась выяснить, не мог ли это быть несчастный случай, начала было излагать свои соображения отцу, но он быстро прервал меня: «Возле балкона нашли табуретку».
«Он был очень чувствительный, – сказал мой отец, – к вещам, которых мы не замечали».
Я думаю об этом гене чувствительности, содержащем в себе семя печали, и чувствую, что мой отец стремится любой ценой увернуться, убежать от него, изо всех сил старается не быть похожим на того мужчину, что причесывал своих детей. Ген этот дремлет в нем, лежит тенью в тени. Быть может, в конце концов он проснется во мне.
Когда мы с отцом обсуждали самоубийство Амадора, я не сказала ему, что подростком, когда имя Куки стало мне мало, я взяла себе другое – Аманда, как у героини его любимого сериала. Аманда значит «та, что будет любима».
Невозможно понять, что́ это значит. И, тем более, когда́ ты будешь любима. И вновь это очень важный вопрос – «когда?».
Девочка, которая ела волосы, с годами перестала это делать. Как и рисовать рыжие волосы, в которых гнездились дети, искавшие, подобно ей самой, за что ухватиться. Как и говорить о себе в третьем лице, потому что эта воображаемая дистанция не решала никаких проблем. По крайней мере, в реальной жизни.
В детстве меня окружали великолепные чтецы сказок, и, не умея еще читать сама, я просила их «перепридумать конец» – название этому я тоже придумала сама. Я хотела, чтобы рассказчик изменил ход событий, переписав финал.
Мой самый любимый мультик был «Земля до начала времен», в котором мать главного героя, крошки- динозавра по имени Литтлфут, умирает и он остается совсем один. Это происходит в начале мультика, и в этом месте я неизбежно принималась плакать.