«Держитесь за серебряную нить», – говорила своим ученикам Агнес Мартин, канадская художница, и сама следовала этому мудрому совету. Она призывала их избегать любых отвлечений и отдаваться своей работе без остатка.
Я часто размышляю об этой серебряной нити. Если ухватиться за нее и идти, не теряя ее из виду ни на минуту, так что она превращается разом и в перила, и в саму дорогу, в конце концов мы найдем во всем смысл и поймем свою историю. Но я хотела бы сказать Агнес Мартин, что иногда эта нить запутывается, иногда она невидима, иногда мы ищем ее не там, где следовало бы. А иногда ее просто не существует. И тогда ее отсутствие становится самой сутью истории.
Художественный проект существует, только если в итоге автору есть что рассказать. Если в финале нас ждет вздох облегчения и мы наконец понимаем смысл истории. Речь не о том, чтобы все кусочки паззла непременно сошлись, а, скорее, о том, чтобы признать: с паззлом что-то не так, кусочков не хватает. Но если никто не покажет тебе недостающие кусочки, ты не сможешь их додумать.
Занырнув во все эти документальные проекты, я поняла: если автору не удалось найти того, что он искал, это тоже должно считаться финалом произведения.
Когда мне было девять, я во второй раз в жизни полетела на самолете: в Лос-Анджелес, с отцом и Кларой. Я помню бассейн с морской водой и волнами и купание в Тихом океане – я представляла, что он кишмя кишит акулами, а может, просто видела это в фильме, по мотивам которого мне потом годами снились кошмары. Мы съездили в Диснейленд, в национальный парк Йосемити, посмотрели издалека на величественную гранитную громаду Эль-Капитан. Гид рассказывал нам об отважных скалолазах, которые пытались покорить эту вершину без обвязки; это было задолго до того, как это удалось Алексу Хоннольду. Помню, как побледнел мой отец: он страдает жуткой боязнью высоты и даже по лестнице не может подняться без дрожи. Гид сказал тогда: «Нейронные связи-то у всех у нас разные», и взрослые рассмеялись. Я запомнила эту фразу, хоть и не поняла ее тогда, и позже пришла к выводу, что она определяет моего отца.
Бывают люди, к которым чувство страха приходит позже, чем к другим; психиатры изучают мозг психопатов, чьи поступки определяются отсутствием эмпатии. Я убеждена, что бывают люди, которые приходят к некоторым темам нашей жизни позже, чем другие, и это не их вина.
А может, мой отец, как ни старался быть хорошим отцом, пришел к этому с опозданием из-за каких-то особенностей своих нейронных связей?
Если кто-то способен четыре часа кряду без страховки лезть вверх по самой отвесной в мире скале и страх не парализует его, не сбивает с ног – это не нормально. В нем есть дефект, неспособность испытывать страх, и дефект этот вдруг становится преимуществом.
С той поездки в Америку я стала думать о своем отце как о человеке с особенностями развития, которому требуется заземление, посредник, переводчик, роль которого исполняет его жена Клара.
Уже взрослой я несколько раз оказывалась с ним в ситуациях, свидетельствовавших о его неспособности верно истолковать некоторые обстоятельства, в первую очередь – связанные с чувствами и отношениями. Например, когда я еду с ним в машине, мне не страшно: я знаю, что он владеет языком знаков, разбирается в сплошных и в разворотах, знает и соблюдает правила дорожного движения. Но я временами испытываю тревогу в других ситуациях, когда не уверена, понял ли он метафору или шутку с двойным дном, те оттенки смыслов, которых мы не выражаем в открытую и которые составляют основу человеческого общения. Иногда мне кажется, что язык, на котором говорит мой отец, лишен объема и теряется в отголосках. Например, я прошу отца помочь мне найти фотографии, которые прояснили бы его исчезновение из моей жизни, а он отвечает, что не может, потому что очень жарко, или потому что он должен выбрать идеальный оттенок серого для плитки в ванную, или потому что у него ячмень, или потому что идет чемпионат мира по футболу.
Это как короткое замыкание, запинки, перебои в сфере общения. Но, к счастью, есть Клара, которая взяла на себя обязанности переводчицы – включить свет и объяснить ему: вот это – стул, а это – занавеска; казалось, без нее он видит лишь бесформенные объекты, скрытые под простынями, и не улавливает связей, существующих между вещами.
Никто не рассказал мне, что мой отец, по сути, существо лиминальное.
Limen значит «порог». Принято считать, что болезнь, юность, полусон и помрачение рассудка – это лиминальные, пограничные состояния, как и путешествия – по работе ли или для удовольствия. Отцовство тоже может быть лиминальным – оно как будто в пути и пока не прибыло в точку назначения, а может, затерялось по дороге из одного состояния в другое.
Завести детей – значит перейти в другой статус, но отец после моего рождения в следующую фазу не перешел, а застрял где-то на полпути. И роль его в моей жизни всегда была двойственной, он был парадокс, маятник.