Удивительным образом я хранила в памяти все эпизоды, подтверждавшие мои худшие мысли и ожидания, и ни одного, подкрепляющего хорошие. В моих воспоминаниях не было равновесия, я всегда была в глубоком минусе, в долгу. Вина становится воспоминанием, которое все растет и растет и в конце концов подчиняет себе всю жизнь.
Мой брат Марк родился 2 сентября 1988 го- да. Он был мелкий и беспокойный, нетерпеливый. В первые часы жизни он так активно шевелился, что ногтями оцарапал себе нос. Когда я пришла в роддом и впервые увидела его и мне разрешили взять его на руки, я только и смотрела, что на этот крошечный совершенно красный нос-пуговку. Марк – сын моей матери и ее второго мужа, Микеля, мужчины с густой темной бородой, которого мне велено было называть отцом.
Нас разделяют четыре года, и брат – это вторая половина моей истории. Его память заполняет пробелы в моей, поэтому, когда мой рассказ замедляется – потому что я чего-то не помню или не хочу вспоминать, – я спрашиваю у него. Я всегда думаю, что он пережил все то же, что и я, но, несмотря на то, что это правда, его воспоминания не совсем совпадают с моими. Или, точнее, слова, которые выбирает мой брат, чтобы рассказать мне свою версию произошедшего, связаны с ключевой для выживания человеческой способностью – способностью уклоняться, уходить от ответа.
Любую историю можно рассказать по-разному, но чтобы рассказать нашу с Марком, начать следует, наверное, с Бенито Переса Гальдоса[37]. Его зеленое лицо с банкноты в тысячу песет угадывалось на стенах коридора в квартире нашего детства, проступало на пупырчатой штукатурке. Лежа в постели у себя в комнате, глядя на свет из коридора, я различала его лицо среди неровностей, бесчисленных крошечных островков на стене, освещенных лампой из ванной, которую не выключали, чтобы я не боялась темноты.
Но я боялась его, Бенито Переса Гальдоса, хоть тогда я и не знала его имени и он был для меня просто мужчиной, который жил на стене и которого никто больше не видел. Только я, потому что у меня было сильно развито воображение. Перед сном, сама того не желая, хоть и пыталась не глядеть на него, я все равно принималась рассматривать его черные усы и широко посаженные маленькие глазки, похожие на мутные полупрозрачные стеклянные шарики. Усы его меня гипнотизировали; они заканчивались крючками, устремленными вверх, и крючки эти заставляли меня страдать: мне было больно от их абсолютной бессмысленности, избыточности во имя красоты.
Мужчина на стене, завидев меня, удивленно приподнимал брови и улыбался, показывая, однако, острые клыки. Губы его кривились, кривились усы, и, чтобы спастись, чтобы больше его не видеть, я отворачивалась от него к стене с белыми обоями в разноцветных кроликах.
Я любила петь и пела много, все подряд: детские песенки, религиозные песни и псалмы, слоганы из рекламы и из заставок телепередач. Бывало, я смотрела на себя в зеркало, пока причесывалась или пока мама брызгала меня «Фильвитом», спреем от вшей, она все расчесывала мне волосы, а я все пела. Иногда я пыталась задействовать и Марка, просила, чтобы он подпевал «Короля льва», но в итоге всегда ругала его, потому что бедняга нещадно фальшивил. Песни помогали мне убежать от одиночества, которое навевал на меня тот дом. Я воображала себя дочерью Каролины Монакской, которую видела в журнале Hola, и что я такая красавица, что не любить меня невозможно, а в семье моей нет никаких верениц запретных имен. Я пела и представляла себе, что у меня голубые глаза, или зеленые, а волосы светлые. Что я живу во дворце, а отец мой – Стефано Казираги, но потом вспоминала, что Стефано Казираги умер, и тогда логика, унаследованная от матери, давала сбой: ведь если мы все в чем и согласны – так это в том, что красивые люди не должны умирать никогда.
В разные периоды жизни я уверенно отвечала всем интересующимся, что, когда вырасту, стану актрисой, певицей, нейрохирургом, астронавтом. С одинаковой страстью рассказывала обо всех своих увлечениях – сценариями, музыкой, актерской игрой, космосом. Все эти увлечения объяснялись не предметом как таковым, а моим горячим желанием стать Шарлоттой Казираги. Исчезнуть, а потом появиться вновь, но уже другим человеком. Облечься в маскарадный костюм, чтобы добиться наконец признания, раз уж школьных оценок недостаточно.
Эти трое – моя мать, ее муж и мой брат – были семьей, и, глядя, как они сидят в гостиной перед телевизором, я испытывала глубокую неловкость, сбегала к себе в комнату и скрывалась среди книг и дневников. На следующий день мать всегда упрекала меня, повторяя одну и ту же фразу: «Ты нас не любишь, не хочешь побыть с нами».
В этих ее словах просматривалась сложная тема, отсутствие