Почему же тогда я упорно пересматривала его вновь и вновь? Потому что верила, что ход истории может измениться, что, если истово молиться, мать-динозавриха не умрет. В один прекрасный день кассета пропала, моя мать торжественно провозгласила, что ее унесли волхвы: она полагала, что бесконечные просмотры этого мультика вредят ее дочери. И тогда я стала просить взрослых вместо сказок рассказывать мне «Землю до начала времен». На самом деле я просила, чтобы ближе к середине истории мать вдруг обнаружилась где-нибудь в кустах и вместе с Литтлфутом вернулась домой.
Я была убеждена, что в апреле 1991-го моя мать чуть не умерла. Ей всего-навсего вырезали аппендицит, но я это восприняла иначе. С нами на это время остались бабушка с дедушкой, они все время разговаривали по телефону, и в какой-то момент я услышала, как дедушка сказал в трубку: «Ей очень плохо», хотя потом он клялся мне, что сказал: «Ей не очень плохо». Он был прав, но заклятие уже начало действовать. Я решила, что моя мать умирает, а от меня это скрывают. Стала представлять себе мир после ее смерти. Куда я пойду? Где будет мой дом? Кто будет обо мне заботиться, если только мать я знала под одним неизменным именем? Теперь мне придется звать мамой кого-то другого?
В те дни я изобрела незаметный для других ритуал, имевший своей целью ее излечение: молилась, поливала цветы, после еды сметала крошки со стола. Магическое мышление заставляет верить, что силой мысли можно изменить жизнь. В этом и состоял мой тайный план: я хотела сказать создателю всего, воплощенному в фигурке Иисуса на моей тумбочке, чтоб не забирал мою мать, ведь я могу быть лучше и лучше себя вести, вот доказательства.
Годами я жила, опутанная мысленными списками возможных причин гибели моей матери.
♦ Авиакатастрофа.
♦ Автокатастрофа.
♦ Заражение ВИЧ.
♦ Переохлаждение.
♦ Наводнение, как в кемпинге в Бьескасе. Я видела по телевизору, как вода несет опухшие, раздутые до неузнаваемости тела.
♦ Авария вроде той, на моторной лодке, в которой погиб Стефано Казираги.
♦ Пчелиный укус, как в «Моей дочери».
♦ Или она пропадет, как дочь Ромины и Аль Бано или как аптекарша из Олота.
Эти теории, сколь бы абсурдными они ни были, росли и ветвились в разных направлениях, невзирая на соотношение реализма и вымысла: неважно, что моя мать не летает на самолетах и в жизни не плавала на моторной лодке. Моя неспособность отличать реальность от вымысла делала все эти гипотезы вполне правдоподобными. Страх ходит разными тропами и добивается своего, дробя каждую воображаемую трудность на множество вариаций, и у каждой финал страшнее, чем у предыдущей.
Мать пообещала мне, что никогда не умрет. И я тоже никогда не умру.
Она повторяла мне это каждый день.
Это называется навязчивые мысли, или руминации, но моя мать звала это петлей и умела приспособить реальность к моим вопросам или избегать определенных историй и ситуаций. Никаких новостей по телевизору, никаких кадров из Сребреницы и балканских войн и никакой рекламы, чтобы случайно не попался Фредди Крюгер. Я так и вижу, как мать пытается подстелить мне соломки, как старается сделать так, чтобы никто рядом вдруг не запел: «Десять поросят пошли купаться в море, десять поросят резвились на просторе. Один из них утоп, ему купили гроб. И вот вам результат – девять поросят!» Эта песня вгоняла меня в тревогу, потому что я никак не могла понять, зачем поросята снова и снова в каждом куплете идут купаться в море. Чтобы всем по очереди утонуть? Эта бессмыслица пугала меня, в горле стоял ком.
Моя кузина Ирене праздновала свой десятый день рождения в Макдональдсе на площади Каталонии, и до сих пор те салфетки и печенья с лицом Рональда Макдональда стоят у меня перед глазами. В «Хэппи-миле» был гамбургер, а в нем – маринованный огурец, который я терпеть не могла. Я вытаскивала его и пыталась спрятать подальше: мне было тошно от мысли, что я заляпаю салфетку жирными пятнами, расходившимися, будто круги на воде. Я была самой младшей на празднике и чувствовала себя счастливой. Я казалась себе взрослой и важной: так я воспринимала разницу в возрасте в детстве – она делала меня избранной. А еще помню игры, например ту, с музыкой и стульчиками, в которой всегда проигрывала, и шарики на пластиковой палочке, которые нам вручили, когда принесли торт, – я сняла шарик с палочки и стала размахивать ею, как фея.
Но в конце праздника вся радость померкла. Отец пришел за мной, чтобы отвести домой. Когда он поднимал меня с пола, я все еще колдовала и заехала ему своей волшебной палочкой прямо в правый глаз.
Он с грехом пополам поставил меня обратно на пол и закрыл глаз ладонью, скорчившись от боли.
В итоге лицо Рональда Макдональда напоминает мне теперь о боли и страхе. Как мой отец повторяет: «Ой-ой-ой, не могу глаз открыть». Я сделала больно своему отцу. Я виновата.