Я часто думаю о том, какие последствия имело для нас с братом детство, прожитое в постоянном страхе. Или, как пишут в учебниках истории, о причинах, предпосылках, истоках. Почему двое детей 1984 и 1988 года рождения все детство были вынуждены бороться со страхом? Иногда я думаю, что дело было не в доме, но потом вспоминаю, что мой брат не писатель, а инженер, и уж он-то точно не мог все это выдумать.
Однажды, когда я перечисляла все эти необъяснимые случаи из нашего детства, мне пришло в голову, что мой брат при этом испытывает неловкость, стыдится тех воспоминаний, как будто они не говорят о нас ничего хорошего.
Каждый разбирается со своим прошлым как может. Некоторые его преодолевают.
Пока мы жили в доме на бульваре Сант-Жоан, то есть до подросткового возраста, я считала себя причиной почти всего плохого, что происходит в мире. Потому что я не любила своих близких, не умела любить, а только и умела, что закрыться у себя в комнате и сидеть там одной, хотя быть одной мне совершенно не хотелось. Я снова превратилась в пометку в дневнике –
В те годы я была убеждена, что одним своим присутствием могу принести кому-то смерть. 30 апреля 1993 года я увидела в прямом эфире, как на мою любимую теннисистку, Монику Селеш, напали с ножом. Я много лет играла в теннис и даже участвовала в турнирах и видела для себя пример в той юной девушке, которая тогда казалась мне недосягаемо взрослой. Она играла в Гамбурге в четвертьфинале против Магдалены Малеевой, и в перерыве между геймами на корт выбежал мужчина с ножом, бросился на Монику и пырнул ее ножом в спину. На экране Селеш, стоя на ногах, в шоке ощупывала спину, а потом потеряла сознание, так и не поняв, что же произошло. Эти кадры потрясли меня. Нападавший, по имени Гютер Пархе, был фанатом Штеффи Граф; он посчитал, что это лучший способ справиться с ее главной соперницей. Моника вернулась на корт только в 1995 году, после нападения она страдала тяжелыми психическими расстройствами. Она вернулась не полностью. Какая-то ее часть, ее мечты, надежды и представления о том, кем она станет в будущем, – все это осталось там, на грунтовом корте в Гамбурге.
29 января 1994-го мы смотрели лыжные гонки. Настала очередь Ульрике Майер, о которой я до того момента не слышала. Я тоже каталась на лыжах, участвовала в соревнованиях и восхищалась спортсменками, которые легко мчали вниз по склону, как будто им это ничего не стоило. Вдруг, перенося вес с одной ноги на другую, Майер потеряла равновесие и на скорости больше ста километров врезалась в одну из стоек. Это было чудовищно. Я была ребенком, и все же я поняла: она погибла. Заметив мое выражение лица, Микель сказал: «С ней наверняка все в порядке, просто потеряла сознание, а потом встанет и поедет дальше, вот увидишь». Через несколько секунд, наэлектризованных тревогой, организаторы поняли, что травма серьезная, и вынесли ее с трассы на носилках. «Она больше не встанет», – сказала я. Я никак не могла выбросить из головы лицо Ульрике Майер и ее яркие брюки, сине-бело-оранжевые, выделявшиеся на фоне снежной трассы, на которой она осталась лежать без движения.
Три месяца спустя, 1 мая 1994-го, Айртон Сенна попал в ужасную аварию на повороте «Тамбурелло» во время Гран-при Сан-Марино. Тяга оторвалась и проткнула шлем в области визора, нанеся ему роковой удар в голову. Это тоже произошло в прямом эфире. Как и в случае с Майер, Микель попытался успокоить меня, приговаривая, что все будет хорошо. Но я больше не верила взрослым.
Я была убеждена, что все эти аварии произошли, потому что я смотрела на них в прямом эфире. А если б меня там не было, думала я, они бы спаслись. Даже сейчас, столько лет спустя, во мне жив этот страх перед всем внезапным.
Я что-то сделала не так, я знала это и ощущала свою вину, но не понимала, откуда идет это выматывающее чувство.
Так вышло, что я впервые пошла к психологу в день, когда родилась моя сестра Инес. Я перестала разговаривать с Микелем, потому что он накричал на мою мать из-за того, что она плохо разогрела ужин. Я услышала его крики из гостиной, примчалась на кухню и, в свою очередь, заорала, чтоб он больше никогда не смел так разговаривать с моей матерью. Этим все не закончилось, крики повторялись еще не раз, и, когда меня это вконец достало, а никто, включая мою мать, ничего не предпринимал, я перестала разговаривать с Микелем. Мать отвела к психологу не Микеля, а меня; она утверждала, что я преувеличиваю, что никаких криков не было. Так я пришла к мысли, что страдаю галлюцинациями и даже свою собственную жизнь вижу не такой, какая она есть.