Я совершенно не представляла себе, что такое психолог, и вдруг оказалась в кресле напротив женщины, которая разговаривала со мной, как с пятилетней. Всю сессию я нервничала, но не из-за неловкой ситуации, а из-за того, что вскоре мне предстояло познакомиться с дочерью Клары и моего отца. После сессии психолог дала мне визитную карточку и сказала передать отцу, чтобы позвонил ей, потому что им нужно поговорить. Но я не сказала ему ни слова, садясь в красный «альфа- ромео», который должен был отвезти меня к Инес.
С того дня осталась фотография. Слева – букет магнолий, чуть ниже – букет белых хризантем и уголок больничного стола. В центре – мой отец, уже облысевший, но все еще похожий на того голливудского актера. На нем строгая рубашка, белая в темно-синюю полоску, на левом запястье – те самые дорогие часы, которые он много лет спустя потерял. А над часами – голова младенца, завернутого в ослепительно белое одеяльце. Младенец выглядит спокойным – глаза закрыты, крошечная ладошка – у рта. Мой отец улыбается, но не ртом, а глазами, и обвивает младенца руками. В противоположной стороне от магнолий и хризантем стою я в чудовищно уродливой белой блузке: пышные рукава до локтя, ворот с розовой окантовкой, вышитые розовым ананасы. На голове у меня ободок, гладкие каштановые волосы спадают на плечи. Я стою рядом с отцом, но слегка позади, так что он с младенцем на руках наполовину скрывает меня от фотографа. Я как будто опираюсь на него. Я улыбаюсь, но одним лишь ртом, а глаза печальные, взгляд опущен.
Я прекрасно помню своего новорожденного брата и его нос пуговкой, а вот сестру в тот первый день не помню совсем, а только эту фотографию. Акушер сказал, что это самый ослепительный младенец, которого он видел в своей жизни. Этот невинный комплимент стал своего рода проклятием, потому что с самого первого дня жизни Инес оказалась заключена в рамки этого прилагательного, «ослепительный», которое подходит драгоценным камням, сияющим с витрины магазина, но не живому человеку. Внешность сделала ее хрупкой, непостижимой. Она снялась в своем первом рекламном ролике еще до года, а потом стала лицом двух шведских марок детской одежды. В три года она уже позировала в купальнике в ромашках. Легкая щербинка между белыми передними зубами создавала образ мечтательной хохотушки, Инес сидела, намазанная кремом от солнца, и улыбалась. Мой отец потом рассказывал, что им потребовалось два часа, чтобы выжать из Инес улыбку, это была какая-то пытка.
Инес заговорила только в четыре и два. Ее водили к логопедам, детским психологам и лорам. Когда ребенок не говорит до четырех-пяти лет, это принято связывать с неврологическими проблемами или особенностями развития. Но у Инес никаких проблем не было, я всегда это знала. Она все прекрасно понимала, но не отвечала, когда мой отец или Клара к ней обращались. Думаю, она была взбешена, ее душило это прилагательное, которое обычно применяют к вещам.
Ее путь к славе оборвался на рекламе стирального порошка Dixan. Моя сестра должна была произнести в кадре: «Мам, это же моя счастливая футболка. Ее теперь никак не отстирать!» (текст излишне затейливый для такого маленького ребенка) и одновременно показать на камеру белое поло с преувеличенно яркими пятнами и подтеками, как будто это не поло, а холст какого-нибудь дешевого эпигона Поллока. Так как сестра моя не говорила, ей сказали шевелить губами, чтобы потом наложить звук отдельно. И все же на этом ее карьера актрисы и модели окончилась. Она сидела уже одетая и накрашенная, с изящным пучком на маленькой головке; режиссер сказал ей шевелить губами, мой отец взглядом умолял ее следовать инструкциям, но тут Инес открыла рот и произнесла свое первое слово: «Нет». А потом добавила: «Не хочу». Вот и все. После того случая чары спали, и Инес заговорила. Она не мямлила, не запиналась, слова выходили гладко, как будто она просто ждала, пока язык окажется в ее распоряжении в полном объеме, чтобы начать наконец им пользоваться. Никаких проблем с буквой «р», она даже не шепелявила. Быть может, она просто от рождения была благоразумна и не спешила бросаться в омут с головой. А может, чтобы расколдоваться, ей нужно было вначале произнести вслух это «нет». Если всех нас жизнь постепенно учит отстаивать свои границы, то моя сестра начала это делать, едва научившись говорить.
Говорят, человек учится говорить в течение первых четырех лет. Чтобы научиться говорить, чего ты хочешь, может потребоваться вся жизнь, но не в случае Инес. Она поняла: чтобы заговорить, требуется не овладеть фонемами и произношением конкретных звуков, а научиться выражать собственную волю. Выбрать мир, в котором хочешь жить.