Я часто думаю, что совсем не знаю свою сестру. Мне известны лишь факты ее биографии – например, что она выучилась на стоматолога и специализируется на зубных имплантах. До того как она переехала в Бристоль, я зашла в стоматологическую клинику, где она работала. У меня совсем сломалась и отвалилась коронка, нужно было делать новую, а до того – поставить имплант. Мне было тогда тридцать четыре, Инес – двадцать четыре.
Я сидела в кресле, яркий белый свет слепил меня, пока она пальцем в перчатке ощупывала оставшийся от моего зуба крошечный кусочек. Чем дальше, тем сильнее мне становилось не по себе.
– Вначале анестезия. Я сделаю тебе два укола в небо, будет немножко больно, но быстро пройдет. Когда чувствительность пропадет, вырвем зуб, может быть неприятно, даже больно, но зато потом все пойдет легче.
После двух уколов я вдруг почувствовала на лице сильный зуд, он поднимался до самого носа. Я поняла, что Инес подразумевала под «неприятно»: она надавила и принялась как будто выкручивать мой зуб из основания – собственно, именно это она и делала. Мне стало плохо, на ладонях выступил ледяной пот. Я почувствовала, что часть меня, которая сидит глубоко, держится крепко и сама ни за что меня не покинет, отнимают от меня силой.
Именно это я ощутила в том голубом пластмассовом кресле: что ко мне применяют силу, силой вырывают из меня часть меня. Я приговаривала про себя, как будто зуб был живой: хочу, чтобы он остался со мной.
Вместе с ледяным потом пришло давнее далекое воспоминание: июльский день, я в больнице, в отделении под названием «Планирование семьи». Меня спрашивают, уверена ли я, я отвечаю, что да, подписываю информированное согласие, ставлю галочки в психологическом тесте.
Но в клинике моей сестры не было ничего похожего.
Когда все закончилось, Инес, будто поняв лучше меня самой, что со мной творилось, показала мне корень – маленький, хорошенький, светло-красный. Кровь ярко блестела на белой кости, острый кончик был слегка изогнут, чтобы крепче ухватиться за десну. Мне захотелось сохранить этот корень в форме язычка пламени, который так крепко за меня держался.
– Все в порядке, – сказала Инес, – уж не знаю, что она имела в виду. – Я раньше не видела таких идеальных корней и чтобы так крепко держались.
Она показала мне корень – и мною вновь овладела эта странная грусть, совершенно непостижимая, если речь всего лишь об удалении зуба.
Но у меня перед глазами стоял не зуб. Я перенеслась в операционную, медсестра надела на меня маску с наркозом и сказала думать о чем-то приятном, но я только сильнее напрягла раздвинутые ноги и ухватилась за голубой бумажный халат.
– Все будет в порядке, – сказала она.
Но то, чего я лишилась тогда, тоже было маленькое, хорошенькое и мое.
Глядя на остаток зуба в форме язычка пламени, я вдруг поняла сказочные истории про западни и хлебные крошки. Не только эпигенетика меняет смысл фраз, но и память: она будит тебя, и меняет все, и связывает не связанное.
Я до сих пор помню тот язычок пламени и как кончик его изгибался, будто стараясь ухватиться за меня еще крепче, но в конце концов сдался щипцам, потому что не сдаться не мог.
Когда нам плохо, нам говорят: «Подумай о чем-то приятном». Сложно совладать с собой и перенестись мыслями в другое место, но главное – с этого момента приятное воспоминание окажется тесно связано со страданием, и нам больше никогда не захочется к нему возвращаться.
Инес немного посидела со мной в приемной, подождала, пока я приду в себя. Говорить я не могла, потому что сжимала во рту окровавленную марлевую повязку. «Скоро все пройдет, вот увидишь».
Инес поняла: мне стало страшно от воспоминаний, которых я сама не распознала. У нашего тела есть бессловесная, бесписьменная память, а я без слов не поняла.
Я спросила, что они сделают с зубом, она ответила, что выкинут в контейнер для биологических отходов. Я кивнула, не решаясь попросить, чтобы мне его отдали, боясь показаться идиоткой.
На следующий день, когда анестезия прошла, у меня на левой щеке расцвела гематома – желто- сине-зеленоватая, и с каждым днем к ней добавлялись все новые цвета. Я ходила с ней неделю, ощущая какое-то странное внутреннее спокойствие: она доказывала, что что-то не хотело меня покидать, что его вырвали у меня силой. И сама гематома тоже была маленькая, хорошенькая и моя.
Имплант и вырванный зуб связались в моей голове с одним из самых печальных дней моей жизни. Еще много дней я возвращалась мыслями к красному язычку пламени и повторяла себе, что явно схожу с ума, раз корень испорченного зуба кажется мне таким хорошеньким.
Три месяца спустя, когда рана зажила, а от гематомы не осталось и следа, мне поставили штифт, а на него – керамическую коронку. Они заняли место язычка пламени, а язычок остался лишь в моей памяти, как и то маленькое, хорошенькое и мое, скрытое теперь под толщей времени и оправданий, с той лишь разницей, что зуб был больной и гнилой.
Мои брат и сестра друг с другом не знакомы.