Астронавты полностью

Крикалев же оставался в космосе, и его миссия, поначалу казавшаяся абсолютно безопасной, затянулась: он провел на орбите больше десяти месяцев, в два с лишним раза дольше запланированного, и его тело и мозг оказались подвержены неизученным последствиям столь долгого пребывания в космосе.

Но главным испытанием для Крикалева оказались не десять месяцев в неопределенности, а возвращение на Землю, в страну, которой больше не существовало и даже название которой изменилось. Месяцы, которые он провел в космосе, всеми забытый, прославили его как «последнего советского человека».

25 марта 1992 года, после смены экипажа, он наконец вернулся на Землю, проведя в космосе 313 дней. На следующий день Los Angeles Times вышла с таким заголовком на передовице: «Завис в космосе: из-за распада Советского Союза возвращение космонавта с орбиты на Землю отложилось». Стоило ему приземлиться, как российские чиновники кинулись к растерянному и ослабевшему Крикалеву, пытаясь заслонить от фотографов советские флаги на его скафандре.

Проведя больше десяти месяцев на станции «Мир», Крикалев вернулся в другой мир. У него больше не было родины, а знаменитый космодром Байконур в степи вблизи поселка Тюратам, откуда он вылетел в космос, теперь принадлежал независимой Республике Казахстан. Зарплаты его в шестьсот рублей не хватило бы теперь и на килограмм мяса. Его родной город из Ленинграда стал Санкт-Петербургом, а его партбилет члена коммунистической партии был недействителен: партию объявили вне закона. Крикалев улетел из СССР, а вернулся в Россию. На флаги его страны пало нечто вроде damnatio memoriae.

Во время пресс-конференции ему задали один из этих неловких вопросов: «За все это время вам приходилось плакать?» Крикалев внимательно выслушал вопрос, как бы обдумывая ответ, но ничего не сказал. Вместо него ответил один из техников космического корабля «Союз»: заявил, что там наверху слишком много работы, чтобы думать о слезах, и потом – он явно хотел предупредить то, что последовало бы дальше, –  в космос отправляют только эмоционально устойчивых людей.

Однако журналист стоял на своем, на сей раз он пошел в обход: «А что произошло бы в космосе со слезами?» И на этот вопрос Крикалев ответил. «Они парили бы, как водяные шарики, прилипли бы к стеклам космической станции, а потом сорок вентиляторов отогнали бы их в контейнер, куда собирается мусор. Вот и все».

Только через десять лет группа под названием Sad Astronauts выпустит песню под названием In Space No One Can Hear You Weep («В космосе никому не слышно, как ты плачешь»). А я иногда думаю о Крикалеве – как он летал вокруг Земли, не зная, что принадлежит миру, который уже погиб. Представляю, как он был ошеломлен, заметив, что люди, встречавшие его на Земле, изо всех сил стараются закрыть ничего теперь не значащие флаги у него на скафандре, как будто старый мир, из которого он был родом, проклят.

Крикалев словно потерпел космическое кораблекрушение.

Пока он не вернулся, СССР продолжал существовать. С годами я пришла к мысли, что советские функционеры длили миссию, не позволяя ему вернуться, потому что знали: его тоска по родине – единственное, что поддерживало жизнь в стране, которая уже не дышала.

Вот как заканчивается песня Сильвио Родригеса «Кассиопея», посвященная Сергею Крикалеву, последнему советскому космонавту: «Может, когда меня найдут, я уже буду не я».

– Ты помнишь свое первое причастие, Куки? – спросила меня Луиса.

Мы сидели у нее в гостиной – в доме на улице Ронда-де-Сант-Пере, девятый этаж, светло-голубые стены и множество разнокалиберных картин. На тете были тапочки, похожие на ослепительно-желтые швабры – длинные неподвижные желтые нити, будто щупальца, рассыпались по паркету. Древний подводный зверь, миллиарды лет ему, на досках соснового дерева.

Дядя принес приборы, мы приступили к еде.

– Чарли, отличные энсаймады. В следующий раз купи побольше, мы их заморозим на завтрак.

Тетя умолкла, будто потеряв нить беседы, вытерла сахар, прилипший в уголках губ, и продолжила:

– Мы на твоем первом причастии не были. Твой отец сказал, что нам туда нельзя. Потом поправился, сказал, что можно прийти в церковь, но сесть надо будет в последнем ряду, а не впереди, где сидят родственники. Что нельзя, чтобы нас заметили, потому что в первых рядах будет сидеть твоя другая семья. И мы тогда решили не ходить. Не хотели никому доставлять проблем. А твой отец с бабушкой пошли, сидели в сторонке.

Я представила две своих семьи в церкви – семью матери и семью отца. Отца с бабушкой на отшибе, в заднем ряду, как они сидят там инкогнито, будто шпионы, стараясь, чтобы никто их не заметил.

– Что плохо во всем этом, –  продолжала тетя, –  так это что у тебя не было детства. Ты не была счастлива. У тебя как будто отобрали твою собственную жизнь. А мы все понимали, но ничего не сделали. Все всегда было так сложно.

– Жаль, что вы мои единственные дядя с тетей, –  сказала я, не подумав.