Я их очень любила, да и они меня тоже, но при виде надвигающейся бури они исчезли. Мои единственные дядя с тетей из страха и непонимания послушались моего отца, который верил, что действует в моих интересах, и тоже устранились из моей новой жизни.
Это подтверждало мое давнишнее чувство: то, что делает меня по-настоящему счастливой, мне не дозволено. Ни дядя с тетей, ни Ирене. Я чувствовала, что есть люди, которых я должна любить и с которыми должна проводить время просто потому, что так полагается, а есть все остальные.
Начав писать эту историю и беседовать с членами семьи, я заметила, что часто задаю им меньше вопросов, чем собиралась изначально, или, хуже того, по ходу беседы меняю вопросы. Я не могла заставить себя довести запланированное до конца, потому что не хотела ставить их в неловкое положение, не хотела никого волновать и вынуждать рассказать мне что-то, чего рассказывать не хочется. С таким подходом интервью у меня получались ужасные. В них то и дело просачивались печаль и чувство вины, и я говорила себе, что хватит, достаточно. Я ощущала присутствие матери – она смотрела на меня искоса и выслеживала, что́ я хочу выяснить.
Каждый из членов моей семьи, оказавшись лицом к лицу с этой давней историей и выслушав мои вопросы, ощущал головокружение. А что сделал ты? А мог ли ты что-то сделать? Все быстро приходили к мысли, что бросили меня на произвол судьбы, смотрели на меня с сожалением, и это мешало им внятно рассказать мне о том, что произошло. Возможно, во времена моего детства они просто предпочитали смотреть в другую сторону.
– Я бы хотела тебе помочь, – сказала моя тетя, – но я уже мало что помню, я в те времена нечасто тебя видела… Сейчас, когда я оглядываюсь назад, некоторые вещи кажутся мне странными. Может, спросить у твоей матери? Ты не спрашивала?..
– Она не хочет разговаривать.
– Ясно. Я помню только, что тем летом ты ушла в себя, стала очень молчаливой. Но это же, в целом, нормально, правда? Дети меняются. Ты несколько дней была с нами в кемпинге. Я помню, потому что Ирене тогда завела того приятеля, помнишь? Бельгийца. Как-то раз она вернулась жутко поздно и была наказана: ей запретили гулять с друзьями. Да, но я это к чему, ты вдруг стала какая-то тревожная, все время пряталась и ускользала. Не хотела, чтоб кто-то видел, как ты переодеваешься, всегда закрывалась на щеколду. Само по себе это еще ничего не значит, но сейчас я вспоминаю – и удивляюсь.
– Я, наверное, стала более стеснительной…
– Ты осталась совсем одна. И мне очень грустно от этого, мы ведь тебя любили. И отец твой. И мать, конечно.
Несколько секунд мы сидели молча.
– Я просто никогда не понимала, что должна была делать… Какова была моя роль во всем этом.
Мой дядя, который слушал наш разговор молча, как бы взвешивая, есть ли ему что добавить, вдруг сказал:
– В том-то и проблема. Ты ничего не должна была делать. Только быть ребенком, играть, радоваться. Я ужасно раскаиваюсь, что не был на твоем первом причастии. Ты же моя крестница. Я хотел там быть.
На лице его показалась вымученная улыбка, но и она вскоре померкла. Мы закрыли тему, я стала расспрашивать их о моей кузине и ее детях. Общее настроение изменилось.
Я ушла, унеся на черных брюках остатки сахарной пудры.
Дома я стала вспоминать тот печальный день, день моего первого причастия. Это был май 1993 года. В течение всего обряда я очень волновалась и превратилась в Сергея Крикалева.
Я бы даже сказала, что на видеозаписи с того дня четко видно: я – Сергей Крикалев. В какой-то момент на кассете появляется мой отец: он подходит сбоку и становится вровень с первым рядом, потому что сзади, из мест ссылки, ему не видно, что происходит. Выйдя вперед, он принимается меня фотографировать. Камера замирает и снимает этого мужчину, отца, сбившегося с пути и случайно забредшего в первые ряды, и девочку в белом платье, которая глядит на священника. Я знаю, что снимал двоюродный брат Микеля: сам Микель ни за что не стал бы тратить пленку на моего отца.
Мы с Крикалевым слились воедино в сцене, которая напомнила мне смену караула в Букингемском дворце. Перед алтарем стоит семья – моя мать, Микель, мой брат и я. Нас снимает официальный фотограф. Он заканчивает, они уходят, и я остаюсь одна на несколько мучительных секунд, оглядываюсь по сторонам, ища кого-то, но никто не подходит. Моя мать отошла от алтаря очень быстро, явно не желая столкнуться с теми, кто придет ей на смену, и вот они наконец появляются: другая часть моей семьи, сосланная на задние ряды.
Оставшись одна, я становлюсь Крикалевым, мостом между двумя мирами – уже исчезнувшим и новым, к которому я, сама того не ведая, принадлежу. Ко мне подходят отец и бабушка. Не хватает лишь флейты, которую обычно используют военные оркестры, да барабанов, которые звучат при смене караула. На записи мой отец делает знаки фотографу, чтобы снял нас с ним тоже, его и меня.
Я, совсем растерянная, стою на перекрестке своих семей, не знаю, радоваться мне или нет и как теперь ко всем обращаться.